Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон Страница 67

Мы разобрали еду по тарелкам и ели, сидя на задней террасе домика на берегу Мексиканского залива, который купили мы с Эбби. Это был великолепный вечер: небо – чернично-апельсиновый щербет, ветерок приятный, теплый и ровный. Мы ели, смеялись, а после вместе убрали со стола. Потом Крейг уехал – он играл в футбол по вечерам в воскресенье, дети помыли посуду, а затем расселись на диване, смотреть сериал. Хани, наш бульдог, похрапывал у Аммы на руках, а Эбби вышла на причал «Дойл-Мелтон-Уомдок» – названный в честь нас. Я наблюдала из окна, как она сидит там, прислонившись спиной к свае и смотрит на воду. Сделала две кружки горячего чая и вышла к ней. Она оглянулась и улыбнулась мне – я знала, что она тоже вспоминает нарисованную нами картинку. И вот, мы сидели вместе на причале. Я прижималась спиной к ее груди, она – спиной к свае. Мы смотрели, как рыбки плещутся и выпрыгивают из воды, как солнце все глубже погружается в горизонт, окрашивая небо в темные цвета.

Прежде чем вернуться домой, я сделала селфи, на котором мы улыбались на фоне заходящего солнца, а чуть позже – запостила его. Кто-то написал под фото: «Блин. Как вам повезло, что вы есть друг у друга».

Я ответила: «И правда. Нам невероятно повезло. А еще правда в том, что мы представляли себе эту жизнь задолго до того, как она получилась, а потом обе поставили на карту все ради одного шанса на миллион, что у нас выйдет ее построить. Мы не просто – раз и приплыли в такую жизнь, мы ее построили. И вот что я вам скажу: чем храбрее я становлюсь, тем больше мне везет».

Кайф

Раньше я просто ненавидела мелодрамы про любовь. Всякий раз, когда я случайно натыкалась на них по телевизору, чувствовала, как меня слегка мутит, словно я разглядываю фотографии с вечеринки, на которую меня не пригласили. Я напоминала себе, что романтика и любовь – это все диснеевский бред, но всегда ощущала, как у меня сосет под ложечкой, прежде чем переключала канал.

Примерно тоже самое ощущает и агностичка-Эбби, когда смотрит на церковный хор – в мантиях, с блестящими глазами, тянущий хоралы глубокими голосами.

Лично у меня тоже всегда начинают блестеть глаза, когда речь заходит о Божественной любви – потому что я верую.

У Эбби глаза блестят, когда речь заходит о романтике и любви – она верует в это.

Ее любимые мелодрамы – это «Ромео + Джульетта» и «Дневник памяти». «Дневник памяти»! Когда я говорю ей: «Поверить мне могу, что мы нашли друг дружку», она обычно говорит: «А я могу. Потому что всегда знала – ты есть».

А я вот не знала. Я ничего не знала о романтической любви, потому что впервые полюбила в сорок лет. Вот так вот, шла себе по улице жизни и ухнула в кроличью нору. Не зря это называют «втрескаться». Я треснулась о любовь с размаху.

Так вот, когда я влюбилась, я чувствовала себя, как в те далекие дни, когда употребляла грибы-галлюциногены со своими друзьями. Когда грибы давали эффект, мы дружно проваливались в кроличью нору. Я неожиданно чувствовала нереальную, глубинную связь с теми, с кем «триповала», и такую же абсолютную оторванность ото всех трезвых людей вокруг. Мы с друзьями словно плавали в пузыре любви, а прочие люди просто не могли ни дотянуться до нас, ни понять. И мне было ужасно жаль всех трезвенников. Они не знали того, что открылось нам, не чувствовали того, что чувствовали мы, и не любили так, как мы. Мы называли их «нормальными». «Осторожнее!», шипели мы друг другу на ухо: «Она же нормальная!».

Долгое время именно это я чувствовала про всех, кто не входил в наш с Эбби «пузырь». Смотрела на прохожих и думала: они же даже не знают! Не понимают, что мы – особенные, а они такие обычные. Единственным нормальным человеком, с которым я могла беседовать в те дни, была моя сестра. Она тоже говорила со мной так же, как в те дни, когда я звонила ей пьяная вусмерть. Склоняла голову набок и говорила что-то в духе: «Будь осторожна, сестренка. Мне кажется, ты не вполне понимаешь, что делаешь».

А я думала: Божечки! Она думает, это просто период такой. Она не понимает, что я наконец обрела любовь и стала другой, особенной, и это навсегда! Именно этого мне всегда и не хватало. Вот почему моя жизнь была так трудна: потому что вот этого-то в ней и недоставало! Но теперь мне стало лучше. Я стала собой. Я стала МысЭбби!

Однажды вечером мы с Эбби сидели на диване в обнимку, целовались и обсуждали свой «побег».

– Надо все продумать, – сказала Эбби. – Сейчас мы на это не способны, у нас мозги рождественской гирляндой опутаны.

Я отодвинулась от нее, сбитая с толку. Словно один из моих «грибных» друзей вдруг посмотрел на меня прямо посреди трипа и попросил помочь ему посчитать налоги. Я вдруг почувствовала себя одиноко, словно Эбби меня покинула и решила стать «обычной» без меня. Почувствовала раздражение, как будто она предположила, что наша любовь – это химический эффект, а не что-то личное и глубокое. Не магия, а просто наука. Я же жила с убеждением, что наша любовь – нечто прямо противоположное наркотикам, которыми мы обе в течение десятков лет пытались осветить мрак в своих головах и сбежать из собственных жизней. Мне казалось, мы исцеляем друг дружку от химии, а не подсаживаем на что-то другое. Что мы Джульетта и Джульетта, а не Сид и Нэнси.

– Я все боюсь, что же будет, когда для тебя закончится этот период, – сказала Эбби.

– О чем ты?

– Ты никогда не влюблялась, так что никогда не проходила этот этап. Я проходила. Со временем все меняется. И я хочу перемен. Я хочу перейти к следующей части. Я в ней еще никогда не бывала. Первый этап – не самый настоящий. Следующий, когда мы немного очухаемся от первого всплеска влюбленности и крепко встанем на ноги, плечом к плечу – вот когда начнется все настоящее. Оно уже вот-вот начнется. Я хочу, чтобы оно началось, но боюсь, что, когда мы встанем на ноги, ты разочаруешься и запаникуешь.

– Ты говоришь так, словно мы находимся под действием каких-то чар, и скоро они рассеются, и мы станем любить друг друга меньше.

– Я говорю, что когда эти чары рассеются, мы начнем нуждаться в любви друг дружки еще