Гражданин Бонапарт - Николай Алексеевич Троицкий Страница 64

Кампоформийского мира, которая закрепляла за Францией левый берег Рейна. Здесь формально требовалось согласие мелких германских государств, входивших в т.н. Священную римскую империю. К концу XVIII в. эта средневековая империя, основанная ещё в 962 г., превратилась уже в конгломерат независимых держав под чисто символическим контролем Австрии (именно австрийский император и был императором Священной Римской империи). Великий российский юрист В.Д. Спасович считал Священную Римскую империю последних лет её существования (упразднена в 1806 г.) примером исторического мифа, поскольку она «не была ни священной, ни римской, ни империей»[700]. Чтобы соблюсти дипломатический декорум, Австрия предложила созвать конгресс с участием кроме австрийских и французских ещё и представителей от Пруссии и ряда карликовых государств, которые формально входили в Священную Римскую империю. Директория, естественно, назначила первым уполномоченным от Франции Наполеона — сделала это со сложным чувством, которое Альбер Сорель определил так: «Директора одновременно считали его, Бонапарта, человеком незаменимым и неудобным и хотели, чтобы он был не там, где в данный момент находится, а в другом месте»[701].

Так, Наполеон из Милана, где он тогда находился, отбыл «в другое место», а именно в г. Раштадт (Южный Баден). Там 30 ноября 1797 г. открылся международный конгресс. Наполеон повёл себя в Раштадте как победитель, не терпящий никаких возражений. Сразу после того как левый берег Рейна с крепостью Майнц был признан французским (а с этого началась работа конгресса), Наполеон объявил о своём отъезде, хотя конгресс заседал ещё не один месяц.

7 декабря Наполеон вернулся в Париж после без малого двух лет отсутствия, сделавших его мировой знаменитостью. Он, безусловно, ждал что народ Французской республики встретит его с ещё большим ликованием, чем то, с которым провожали его народы Италии и Швейцарии. Повсюду — в Милане и Мантуе, в Женеве и Лозанне — его засыпали цветами, воспевали в стихах, превозносили как полубога. «Цезарь поработил Италию, а ты вернул ей свободу!» — пели ему женщины Лозанны, а в Берне, который он проезжал поздней ночью, его тем не менее ждали вереницы ярко освещённых экипажей и массы людей с восторженными приветствиями: «Да здравствует Бонапарт! Да здравствует миротворец!»[702]

Но то, как встретил Наполеона Париж, превзошло все его ожидания. «Несметные толпы народа запрудили улицы. Казалось, всё население столицы вышло приветствовать человека, чьё имя в последнее время не сходило с уст»[703]. Народ пел и плясал при виде своего «чудо-генерала», витрины всех магазинов были украшены его портретами, ликующие парижане приветственно размахивали не только платками и флажками, но и листками специального выпуска газеты, которая так и называлась: «Газета Бонапарта и добропорядочных людей». Не только эта, но и другие газеты величали Наполеона уже «сверхчеловеком». По всему было видно, что Наполеон к тому времени уже «взял штурмом сердце нации»[704].

В те декабрьские дни только одно огорчало Наполеона — только одно, но как нельзя более: с ним не было Жозефины. Скорее всего, это и было причиной его более чем сдержанной реакции на восторженную встречу, которую устроил ему парижский люд. «Народ с таким же восторгом бежал бы вокруг меня, если бы меня везли на эшафот», — ворчливо сказал он тогда друзьям[705]. А его Жозефина задержалась на три недели в городке Невер на Луаре, где её ждал и провёл с ней очередной «сезон любви» красавчик Ипполит Шарль. Только 2 января 1798 г. Жозефина вернулась в Париж к своим апартаментам на улице Шантерен, которую как раз накануне городской муниципалитет повелел называть улицей Победы в честь её мужа[706].

Жозефина в то время едва ли могла себе представить, как и за что славят Наполеона не только Франция, Италия и Швейцария, но и вся Европа с громким эхо по всему миру. Итальянская кампания 1796–1797 гг. сразу поставила его в ряд величайших военных гениев. «Ни один из полководцев древнего или нового мира не одержал столько великих побед в такой короткий срок <…>. За один год молодой человек 26 лет от роду затмил таких полководцев, как Александр Македонский, Цезарь, Ганнибал, Фридрих Великий»[707]. Это сказал Стендаль — горячий поклонник Наполеона. Можно считать, что он впал в преувеличение, как бы проецируя на 1796–1797 гг. блеск последующих триумфов своего кумира. Но вот вполне нейтральный и в то же время внимательный и компетентный современник из лагеря, враждебного Наполеону, российский генералиссимус А.В. Суворов под впечатлением именно Итальянской кампании тех лет так определил тройку величайших полководцев мира: Цезарь, Ганнибал, Бонапарт[708]. «О, как шагает этот юный Бонапарт! — восхищался Суворов в октябре 1796 г. — Он герой, он чудо-богатырь, он колдун!»[709]

Итальянский поход для Наполеона — это, как подметил Стендаль (и с ним соглашались и В. Скотт, и Д.С. Мережковский, и А.3. Манфред), «самая чистая, самая блестящая пора его жизни»[710]. Дело не только в том, что тогда впервые во всю мощь проявился его полководческий дар: умение превратить «скопище оборванцев» в первоклассную армию, глубина замысла, точность расчёта, непредсказуемость и ошеломляющая быстрота манёвра, позволявшая ему неожиданно для противника возникать и наносить решающий удар в решающий момент на решающем участке любой операции, его повсюдность — всё это изумляло и своих, и чужих. Дело ещё в том, что Итальянскую армию Наполеона вдохновляли идеалы свободы, равенства и братства. Её генералы дружили с офицерами, а офицеры — с солдатами, причём старые солдаты и молодые офицеры были друг с другом на «ты». Все они любили друг друга, пели одни песни, ели из одного котла, жаждали славы, наслаждались жизнью (вином, яствами, женщинами), но готовы были умереть за Францию. «Сорок тысяч Наполеонов в миниатюре», — сказал о них замечательный российский историк А.С. Трачевский[711].

Сам Наполеон, бывший тогда моложе всех своих генералов, жил не только разумом, но и сердцем. В его походном чемоданчике хранились книги Вольтера и Руссо, ум был озабочен судьбами Франции, Европы и мира, а в сердце царила Жозефина (вспомним, что её долгожданному приезду к нему в Италию он радовался больше, чем самой блестящей из своих побед). Винсент Кронин заметил, что Жозефина, «вдохновляя Наполеона, сама в каком-то смысле была душой Итальянской кампании».

Но радости жизни и любви не мешали Наполеону оставаться прежде всего воином. Десятки раз за время Итальянской кампании он смотрел в глаза смерти. Запечатлённый кистью Антуана Гро, всемирно известный эпизод битвы при Арколе, когда генерал Бонапарт со знаменем в руках бросился впереди своих солдат