Ги Бретон - Когда любовь была «санкюлотом» Страница 60

Я пишу тебе это первое письмо, чтобы попросить самое необходимое. Я буду все время писать тебе — ни для чего другого мое перо мне не понадобится. Я не собираюсь писать оправдательную речь: восемь томов моих республиканских статей и речей защитят меня. Совесть моя чиста, я спокойно засыпаю в ожидании суда и счастливого будущего. О, моя драгоценная Лолотта! Поговорим о чем-нибудь другом! Я бросаюсь на колени и протягиваю руки, чтобы обнять тебя, но не нахожу моей несчастной Лулу. Пришли мне кувшин воды и стакан с инициалами К. и Д. и нашими именами; пару простыней, большой блокнот, который я купил несколько дней назад в Шарпаитье: там есть специальные чистые страницы, где я смогу делать заметки. Я должен убедить себя, что есть Бог, более справедливый, чем люди, я должен верить, что обязательно увижу тебя снова! Не огорчайся, любовь моя, я еще не отчаялся, еще не разуверился в людях. Да, любимая, я верю, что мы увидимся с тобой в Люксембургском саду. Прощай, Люсиль! Прощай, Даронна! Прощай, Орас! Я не могу обнять вас, я плачу, и мне кажется, что я прижимаю к своей груди любимых людей.

Твой Камилл».

Прочтя это письмо, Люсиль впала в отчаяние. Она кинулась к госпоже Дантон, которая, рыдая, сообщила ей, что и ее муж арестован.

— Но почему я осталась на свободе? — воскликнула Люсиль. — Разве только потому, что я женщина? Неужели они полагают, что я стану покорно молчать? Я пойду к якобинцам, я пойду к самому Робеспьеру. Он был нашим другом, свидетелем на нашей свадьбе; он не может стать нашим убийцей!

— Я пойду с вами, — сказала госпожа Дантон.

Женщины отправились в Комитет общественного спасения, но Робеспьер отказался принять их.

Поняв, что все ее усилия бесполезны, Люсиль все же попыталась подбодрить Камилла. Она каждый день отправлялась вместе с матерью в Люксембургский сад, садилась на скамейку напротив тюрьмы и мужественно старалась улыбаться; она уходила только тогда, когда сдерживать рыдания становилось невозможно…

12 жерминаля года II (2 апреля 1794 года) Камилла Демулеиа перевели в Консьержери. Перед отправкою он написал своей жене потрясающее по силе искренности и любви письмо, которое, к несчастью, так никогда и не попало к Люсиль. Это был крик отчаяния и страсти:

«Благостный сон остановил наши несчастья. Мы свободны, когда спим; уходит чувство несвободы, забываешь, что ты узник, небо сжалилось надо мной. Только что в мечтах я целовал тебя, нашего маленького сына и Даронну, пришедшую в наш дом; внезапно наш мальчик потерял глаз, и чувство отчаяния от происшедшего несчастья разбудило меня. Я увидел, что по-прежнему нахожусь в своей темнице. Светало. Во сне я разговаривал с тобой, ты и твоя мать, вы отвечали на все мои вопросы. Я решил встать и написать тебе письмо, пытаясь таким образом сохранить иллюзию общения. Увы! Ужасные решетки и засовы, отделяющие меня от тебя, поколебали твердость и мужество моей души. Я расплакался, нет, я разрыдался, крича в моей могиле: „Люсиль! Люсиль! О, моя драгоценная Люсиль, где ты?..“ (Здесь на листке видны следы слез.) Вчера вечером я чувствовал такое же отчаяние, как вдруг заметил в саду твою мать. Инстинктивно бросился я на колени, протянув к ней руки через решетку. Мне казалось, что я слышу ее стон. Я понял, как она страдает, я видел платок, мокрый от слез, видел опущенную на лицо вуаль — у нее не было больше сил выносить ужасное зрелище. Когда вы снова придете, пусть она сядет поближе к тебе на скамейке, чтобы я мог видеть вас обеих. Мне кажется, что пока ничто не угрожает моей жизни, но заклинаю тебя вечной любовью, моя Лолотта, пришли мне поскорее свой портрет; пусть художник сжалится надо мной, ведь я страдаю только потому, что жалел других людей; пусть он приходит писать тебя дважды в день. В ужасе моей тюрьмы будет маленький праздник, если я смогу получить твое изображение.

А пока пришли мне прядь твоих волос, я спрячу их подле сердца. Моя драгоценная Люсиль! Мне кажется, я вернулся в те времена, когда любой человек интересовал меня постольку, поскольку он выходил из твоего дома. Вчера, когда вернулся гражданин, относивший тебе мое письмо, я спросил его: «Так что же, вы видели ее?!» Тот же вопрос я задавал когда-то аббату Ландревилю, и мне казалось, что на его сутане, на нем самом осталась частица тебя, мой ангел. Этот человек мило усерден, ведь он без задержки передал тебе мое письмо.

Я буду сидеть его два раза в день — утром и вечером. Этот посланник наших страданий так же дорог мне, как тот, кто когда-то был свидетелем нашего счастья».

На какое-то время Камилл отвлекается от жалоб, чтобы описать соседей по камере.

«Внезапно я обнаруживаю щель в стене моей темницы: приложив ухо, я услышал, как кто-то стонет. Человек спросил, как мое имя, и я назвался. „О Боже!“ — воскликнул он в ответ и снова рухнул на кровать. Туг я узнал голос Фабра д'Эглантина. „Да, я Фабр, — подтвердил он. — Но ты, почему ты здесь? Неужели свершился контрреволюционный переворот?!“ Мы не смеем говорить друг с другом, боясь, что ненависть разлучит нас, лишив даже этого слабого утешения. Если нас услышат, то обязательно разлучат.

Дорогой мой друг! Ты и представить себе не можешь, что значит находиться в заключении, не зная за что. Меня не допрашивают, не дают ни одной газеты! Мне кажется, что я заживо похоронен, лежу в гробу! Говорят, что невиновный человек всегда чувствует себя спокойно и сохраняет мужество. Ах, любимая моя Люсиль! Очень часто моя невиновность так же слаба, как невиновность мужа, отца или сына! Если бы так жестоко со мной обращался Питт или Кобург, но мои коллеги, но Робеспьер, подписавший ордер на мой арест! Меня обвиняет республика, для которой я столько сделал! Вот награда, которую я получил за все жертвы, которые принес, за все мои добродетели! Попав сюда, я встретил Геро Сешеля, Симона Феру, Шометта, Антонеля, но они не так несчастны, как я, их заключение не такое строгое. Пять лет меня ненавидели враги революция, я подвергался тысяче опасностей ради республики, я остался беден. Если мне и есть у кого просить прощения, то только у тебя, моя драгоценная Лолотта. Ты же простила меня, зная, что, несмотря на все мои слабости, я достоин твоей любви. Люди, называвшие себя республиканцами и моими друзьями, бросают меня в темницу, как будто я злоумышлял против республики! Сократ выпил чашу с цикутой, но к нему хотя бы пускали жену и детей!

Боже, как трудно мне без тебя! Самому жестокому преступнику было бы во сто крат труднее в заключении, если бы его оторвала от Люсиль не смерть, а жестокие люди. Преступник не стал бы твоим мужем, ведь ты отдалась мне только потому, что понимала: меня волнует только счастье сограждан… Но меня зовут…»

Вернувшись в камеру, Камилл продолжал писать: