Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер Страница 6

Элла тосковала по дому и чувствовала, что не справляется с задачами, поставленными учителями. Раскрашивать орнаменты, растушевывать поверхности тончайшими линиями разных оттенков черного и серого, работать мелками – многое из этого она делала «успешно», но, как она писала матери, это не были «произведения искусства». «Другие сделали очень симпатичные вещи, но я слишком глупая для такого!»[48]. Вильгельмина призывала дочь набраться терпения: «Сразу падать духом из-за того, что дамы в студии могут больше, чем ты, неразумно. Вероятно, они там уже давно. Если будешь прилежной, чему-нибудь научишься»[49]. Трудолюбие определенно не входило в число сильных сторон Эллы; еще преподаватели лицея сочли ее талантливой, но не амбициозной.

Несмотря на разочаровывающий первый опыт в Дюссельдорфе, в начале лета 1898 года, после смерти матери Элла предприняла вторую попытку и стала учиться у Вилли Шпатца, но вскоре впала в глубокий пессимизм. Единственное, что ей нравилось, – это лепить головы и делать маски из глины. Проработка скульптурных контуров в точности соответствовала тому подходу, с которым она рисовала свои наброски, и при виде которых ее учитель, одержимый деталями, лишь качал головой. Судя по тому, что требовал от нее Шпатц, у Эллы возникло пресыщение таким искусством. Она писала Чарли: «Я говорю себе, что не смогу многого добиться за полтора месяца, поэтому снова уеду из Дюссельдорфа»[50]. С тех пор она жила в Кобленце, чувствуя себя недовольной и разбитой. Приглашение тети Кэролайн приехать в Америку пришло как раз в нужный момент.

Первые дни на борту парохода Элла по многу часов спала в затемненной каюте, страдая от морской болезни и мигрени, которая мучила ее уже не первый год. Она в нетерпеливом ожидании стояла на палубе с альбомом для рисования и карандашом в руках 9 октября 1898 года, когда «Статендам» приближался к Нью-Йорку. В багаже у нее лежало более полудюжины таких альбомов – проверенных временем попутчиков, наполненных портретами, скетчами. Например, на одном из них Эмми курит, сидя в шезлонге, а на другом болтает с подружками. Для Габриэле рисование было некой формой общения, позволяющей навечно запечатлеть мимолетные мгновения. Изображение оставалось, даже если момент и сам объект исчезали.

Во время поездки она уже нарисовала проходящий мимо грузовой корабль, береговую линию острова Уайт и некоторых попутчиков – пассажиров, выглядевших иначе, чем две девушки, путешествовавшие в одиночестве. На борту столкнулись два мира – старый и новый, условности спорили с эмансипацией, а мнение «Так поступать не принято, особенно если ты – женщина» натыкалось на противоположное: «А почему бы и нет?»

В то время как Элла застенчиво и робко наблюдала за происходящим со стороны, Эмми с самой первой минуты, как под гипнозом, с головой погрузилась в жизнь на борту. Карточные игры в прокуренном салоне после ужина сменялись танцами в окружении кавалеров, соперничивших друг с другом за ее внимание. Почему бы не насладиться свободой и не пококетничать, пока обручальное кольцо не закрепило подчинение мужчине, не включило в систему патриархальных нравов и ценностей? Чарли, услышь он такое, закатил бы глаза и призвал сестру к большей скромности, но она предпочитала следовать совету матери: «Развлекайтесь, наслаждайтесь жизнью, не спешите связать себя узами брака. Супружество – не получение высокого звания, а самоотречение»[51], – объясняла она дочерям.

Элла хотела запечатлеть Нью-Йорк на бумаге, пока корабль медленно входил в гавань. Эта же панорама когда-то предстала перед глазами ее родителей. Как из туманной дымки появлялись остров Эллис, статуя Свободы, а за ней проступали контуры Манхэттена.

Ее матери Вильгельмине, родившейся в 1835 году, было девять лет, когда ее родители решили эмигрировать из Зиглингена-ан-дер-Ягста в Соединенные Штаты. В Новом свете требовались плотники, и в Нью-Йорке, и в Тенесси – провинции, где семья обосновалась после долгого и трудного путешествия. Поначалу было тяжело – вырастить шестерых детей, трое из которых родились уже в США, – каждого пристроить. Иоганн Готлиб Шойбер, которому на момент эмиграции было уже около сорока, с годами сумел добиться некоторого процветания за счет торговли лесом. Вильгельмина, или Минна, – выгодная партия – встретила в Саванне дантиста с немецкими корнями, бывшего на девять лет старше ее. «Моя мать рассказала мне во время прогулки… что она впервые увидела моего отца, когда сидела в классной комнате в день выпускного бала. Молодой человек с большими светло-голубыми глазами заглянул в окно класса и сразу покорил ее сердце», – пишет Габриэле Мюнтер в мемуарах[52]. Вскоре после этого он пригласил ее покататься в карете и сделал предложение. То, что он до этого уже переговорил с ее отцом, неприятно задело Минну. У нее сложилось впечатление, что мужчины единолично взяли над ней контроль, прежде чем она успела разобраться в своих чувствах.

Молодым человеком со светло-голубыми глазами был Карл Фридрих Мюнтер, сын государственного служащего из вестфальского Херфорда. По семейному преданию, родители и учитель коммерции предложили эмигрировать мятежному молодому человеку – горячему, свободолюбивому, либеральному и увлеченному революционными идеями и политическими высказываниями настолько, что однажды он публично вскочил на стол в подтверждение важности своих подрывных убеждений[53]. Говоря по правде, его без лишних слов посадили на грузовое парусное судно в Бремене с несколькими талерами в кармане и узлом одежды, чтобы избежать возможного ареста.

Карл жил американской мечтой. Он работал уличным торговцем в Нью-Йорке, торговым клерком в Куинси, штат Иллинойс, женился на молодой вдове, которая вскоре умерла, и хватался за любой шанс. Знакомый дантист, которому он иногда помогал, предложил ему изучать «стоматологическую хирургию» в Цинциннати. Примерно через десять лет после того, как в 1840 году в Балтиморе была основана первая стоматологическая школа, свежеиспеченный зубной врач Карл Фридрих Мюнтер переехал в Теннесси. Через Джексон и Нэшвилл он, наконец, прибыл в Саванну, где и встретил Минну. В 1857 году они поженились.

В их аптеке, оснащенной стоматологическим креслом, дела шли хорошо, для полного счастья не хватало детей. В конце 1864 года они сожгли мосты и стремительно вернулись на свою старую родину. Причиной бегства стала разразившаяся в США Гражданская война, с которой совпала долгожданная беременность Минны. Боевые действия между Конфедерацией и Союзом стали угрожающе близкими, а соседи относились к эмигрантам все более критично. «Как торговцы они не были связаны с управлением плантациями. Большинство из них приехали в Штаты в качестве политических беженцев, которые верили в права человека. Они вызывали подозрение, что являются противниками рабства, то есть находятся на стороне северных штатов», – сообщила Габриэле Мюнтер