Смерть в диких условиях. Реальная история о жизни и трагической смерти Криса МакКэндлесса - Карин МакКэндлесс Страница 6

Когда папа заканчивал, кстати продолжительность наказания варьировалась в зависимости от степени его опьянения, мы обычно возвращались в комнату Криса и прятались под его кроватью-чердаком, пока нас не позовут ужинать. Пока мы ели бифштекс и картофельное пюре, разговор шел обо всем, кроме дневного конфликта: чему мы учились в школе, какие крупные контракты они недавно заключили, насколько мы умны, насколько они богаты, о будущем ремонте в доме или о предстоящих семейных каникулах. Единственным подтверждением только что произошедших событий были уклончивые истории о том, как другие дети слишком остро реагировали на такие вещи и разбалтывали о них знакомым, а потом их разлучали друг с другом и отправляли в приемные семьи.

Папе хватало хитрости, чтобы не оставлять следов на коже, которые были бы заметны посторонним. Никто из родителей, казалось, не подозревал о более глубоких эмоциональных ранах, которые они нам наносили. «Не драматизируйте вы так, – говорили нам. – Если следов не видно, то никакого насилия не было». Мы должны были быть благодарны за все те блага, что у нас были в жизни. Из новостей мы знали, что нам живется лучше, чем многим детям, и думали, что большинство семей похожи на наши. Это было нашей нормой, и мы к ней привыкли.

– Эй, с вами все в порядке? Не хотите подняться? – Мэриан возвращает меня в реальность.

– Простите. Да, спасибо, я в порядке, – отвечаю я не слишком убедительно. – Слишком много воспоминаний.

– Не сомневаюсь, – соглашается Мэриан, – но ведь бывает полезно вернуться к некоторым вещам?

Меня тронуло, что она готова сопроводить меня через весь этот катарсис, и я следую за ней наверх.

Первая открытая ею дверь вела в мою комнату. Я показываю, где у меня стояли кровать и туалетный столик – с коллекцией мягких игрушек в детстве, с коллекцией косметики и средств для волос в подростковом возрасте. За следующей дверью была комната Криса.

– Может быть, вас оставить на несколько минут наедине с собой? – заботливо предлагает Мэриан.

– Нет, все хорошо, спасибо.

Я прекрасно знаю, что совершенно не смогла бы сдерживать эмоции, если бы осталась одна в этом пространстве.

Я показываю Мэриан, где у Криса были койка и игровой стол, заставленный сотнями армейских фигурок. Миниатюры из зеленого пластика, казалось, оживали, когда он описывал мне сражения, и я убедила себя, что он блестящий стратег. В итоге место искусственной зоны боевых действий заняли полноразмерный матрас и рабочий стол.

Я втайне испытываю облегчение, когда Мэриан решает не показывать мне гостевую комнату. «У меня там вся глажка – сплошной беспорядок!» Она смеется. С главной спальней то же самое – не было никаких причин переносить экскурсию в личное пространство Мэриан. Единственным приятным воспоминанием, которое у меня осталось об этой комнате, был один легендарный день, когда наш кот, получив пинок от отца, забрался в его шкаф и методично помочился во все его ботинки. В тот день мы с Крисом прониклись большим уважением к коту породы русский голубой, которого мы назвали Пагом.

Мэриан провожает меня обратно на передний двор, мы обмениваемся номерами мобильных телефонов и адресами электронной почты. Я обнимаю ее и благодарю за то, что она дала мне шанс вновь посетить это место, вспомнить хорошее и плохое.

Прежде чем отъехать от обочины, я представляю, как Крис бежит ко мне по улице, Бак наступает ему на пятки, а я с секундомером в руках подбадриваю его, чтобы он побил свой последний личный рекорд в беге. При последнем взгляде на двор вспоминается, как мы строили снежные крепости, хранили замороженные боеприпасы в скрытых бункерах, готовясь к внезапному нападению других соседских хулиганов, которые в этот день прогуливали школу.

Место, которое поначалу показалось мне заброшенным, теперь выглядит как очень расслабленный дом. Измученный тем фарсом, который разыгрывался на протяжении большей части двух десятилетий, он больше не обязан поддерживать какие-либо впечатления, не обязан скрывать какие-либо грехи. Он такой, какой есть. Возможно, он выглядит не так красиво, зато теперь живет в мире, и я ловлю себя на том, что завидую. Я наблюдаю, как дом становится все меньше и меньше в зеркале заднего вида, пока наконец не исчезает.

Часть 1. Достоинство

…Я хочу подойти к ним и сказать: «Остановитесь, не делайте этого – она не та женщина, он не тот мужчина! Вы сделаете то, что и представить себе не можете, вы будете мучать детей, вы будете страдать так, как вы себе не могли представить, настолько, что захотите умереть». Я хочу подойти к ним там, в лучах позднего майского солнца, и сказать это… но я этого не делаю. Я хочу жить. Я беру их, как бумажных кукол мужского и женского пола, и ударяю ими друг о друга в районе бедер, как осколками кремня, как будто высекаю из них искры, и говорю: «Делайте то, что собираетесь, и я расскажу об этом».

Шэрон Олдс,

Я возвращаюсь в май 1937 года, Золотая клетка

Глава 1

Комната родителей была довольно большой для дома среднего класса эпохи шестидесятых в Аннандейле, штат Вирджиния. Он был просто, но элегантно оформлен в сине-белых тонах. Светлый ковролин выглядел плюшевым и теплым, но на ощупь был колючим из-за «скотчгарда», который защищал его от пятен. Квадратные края прочной мебели из тикового дерева были бесшовными и гладкими. Вскоре после моего седьмого дня рождения, всего за несколько дней до поступления во второй класс, я сидела на белой кровати, скрестив ноги вокруг плюшевой игрушки, выбранной в любимцы в тот день, и пыталась заплести волосы длиной до плеч, пока мама складывала белье. Как это часто бывало, я погрузилась в раздумья, любуясь картиной на мамином комоде. Это изображение показалось мне особенным не только потому, что в нашем доме было очень мало фотографий, но и потому, что оно выглядело как что-то из сказки. На портрете в розовых тонах сияла моя мать с прекрасной улыбкой на безупречном лице, с пышным начесом, в платье и жемчугах, напоминая сказку о Золушке. Рядом с ней стоял прекрасный принц. Его добрые глаза радушно встречали зрителя, укрывая за своими широкими плечами.

– Кто это, мам? – спросила я.

Она подняла глаза