Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин Страница 59

«Чего она, дурочка, боится? – подумал я. – Все ведь уже кончено…»

Но нет, все только начиналось!

– Та-ак, – протяжливо сказал старик, обращаясь к Маше. – Ну, а теперь – становись.

И он, насупясь, потащил из-за спины – из-за пояса – тяжелую ременную плеть.

– Тату! – жалобно позвала девушка и умолкла под взглядом отца. Опустила ресницы, спрятала в ладони лицо.

Старик шагнул к ней, примерился глазами и медленно начал заводить назад плечо… И тогда я крикнул, перехватив занесенную плеть:

– Не надо! Стойте!

– Как – не надо? – удивился старик. – Нашкодила, обобрала гостя…

– Да плевать на эту кражу, – сказал я и покосился на Машу и увидел, как радостно, изумленно распахнулись ее глаза. – Не жалко мне ни денег, ни часов. Я бы сам все это отдал…

– То, что ты бы отдал, – один разговор, а вот то, что она сама взяла, – другой, – вмешался Кинто, – совсем другой. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, – все понимаю. Но и вы тоже поймите! Не могу я так.

– Но ведь она провинилась?

– Н-ну… да. Конечно, – с трудом согласился я.

– А за провинность бьют, – пробасил старик и потянул к себе плеть. – И крепко бьют. И это уже не первый случай. Все время шкодит, срамит меня.

– Погоди, – попросил я, – ну, погоди. – И добавил: – Тату…

– Так чего же ты желаешь? – усмехнулся в бороду старик.

– Ну, во всяком случае, чтобы вы не наказывали ее сейчас… Из-за меня.

– Тогда накажи ее сам!

– Хорошо, – сказал я быстро, – накажу! – выхватил у цыгана плеть и потом, поигрывая ею, добавил: – Вы идите, идите! Я тут сам разберусь. Один… Все сделаю как надо!

Когда Кинто и старик ушли, я повернулся к Маше, отбросил плеть и улыбнулся ей ободряюще.

– Маша, – сказал я, подходя к ней, – не бойся, Маша. Разве могу я тронуть такую, как ты!

– Не можешь или не хочешь? – спросила она, отнимая руки от лица.

– Не могу.

Мне казалось, слова эти обрадуют ее… Но вот вам женская логика! По губам ее вдруг скользнула надменная презрительная гримаска.

– В общем, могу, конечно, – сказал я поспешно.

– Так почему же не бьешь?

– Не знаю… Как-то рука не поднимается…

– А я было подумала – ты мужчина!

Она проговорила это и отвернулась, равнодушно поправила волосы и пошла, покачивая бедрами, цепляясь подолом за кусты.

– Стой! – окликнул я ее. – Куда ты?

Она не ответила, не обернулась. Она уходила от меня, исчезала, скрывалась в зыбкой листве…

И внезапно меня охватило бешенство; я поднял плеть с земли, в два прыжка нагнал девушку. И с ходу, наотмашь, полоснул ее по спине.

Она вздрогнула и как бы надломилась сразу: рухнула на колени, вскинула руки над головой.

Я замахнулся еще раз и увидел ее глаза: они полны были слез.

– Прости меня, – прошептала она, – хватит. Теперь – хватит… Прости! – и замерла, застыла, прижавшись к моим коленям.

Глава 2

Цыганская жизнь

Я приехал в табор случайно и вовсе не думал застревать здесь, но застрял, задержался! И виною этому была, конечно, Маша.

После той истории в кустах она вдруг прониклась ко мне странной нежностью; витая ременная плеть сыграла благую роль! На следующий же день на закате Кинто с таинственным видом вызвал меня из шатра, поманил с собою в степь. И там, на краю оврага, я увидел Машу; она сидела вся какая-то тихая, задумчивая, смирно опустив пушистые свои ресницы.

– Ну вот, – сказал Кинто, – как ты, Машка, просила, так я и сделал. Привел. А теперь разбирайтесь сами! Я ничего не знаю – и знать не хочу!

Кинто отвернулся, крупно пошагал прочь, но тут же остановился, нахмурясь.

– Смотри, змея, – проговорил он, грозя Маше пальцем, – смотри, гадюка! Хоть ты моя сестра, но друг мне дороже – учти!

Он потоптался так с минуту, затем махнул рукою и исчез в наплывающей тьме.

Мы остались одни. Было прохладно и тихо, только где-то в травах поскрипывал коростель да время от времени со стороны табора долетали обрывки песен, бряцание и ржание коней.

– Чтой-то он говорит – не пойму, – вздохнула Маша. – Все ругают меня, бранят, а пожалеть и некому.

Она усмехнулась, игриво повела плечами. И тут же наморщилась, охнула от боли.

– Твоя работа, черт. Ну, ты ж и злой!

– Сильно болит? – спросил я, исполненный раскаяния и жалости.

– Еще бы, – сказала она, – пощупай-ка сам!

Я осторожно провел ладонью по ее спине, податливой и нервной, как у кошки, и ощутил под тонкой тканью блузки вспухший косой рубец. Да, врезал я ей крепенько – ото всей души!

– Ай, – дернулась Маша, – убери-ка руку. И откуда у тебя такой удар? Рука-то ведь маленькая, почти что детская…

Она взяла мою руку и положила ее себе на колени. Поглаживая ее, перебирая пальцы, сказала, помедлив:

– Совсем детская… Да ты и сам. Говорят, ты блатной, уркаган. Ну, какой же ты уркаган? Ты – маленький, жалко тебя… Иди ко мне, маленький. Прижмись крепче, не бойся.

– Послушай, – сказал я, уязвленный этими ее словами, – как-то странно все получается… Я же тебя отлупил, а ты меня жалеешь.

– Так ведь я – женщина, – ответила она.

Это было сказано так ласково, просто и проникновенно, что я затих, ничего не поняв, но все же ясно почувствовав всю непостижимую колдовскую ее правоту и силу.

Она еще что-то лопотала негромко и певуче, путая цыганские и русские слова… Но я уже плохо соображал. Я качнулся к ней, обнял ее порывисто. И опять она вздрогнула под моей рукой.

– Вот же беда, – рассмеялась она, – теперь и на спину не ляжешь… Но ничего. Как-нибудь! Приспособимся! У нас с тобой вся ночь впереди. Эта ночь – наша!

Губы ее приоткрылись. Я ощутил ее дыхание, костяной холодок зубов… И прошло немало времени, прежде чем мы снова заговорили.

– Эта ночь наша, – пробормотал я, остывая, с трудом переводя дух. – Ну а потом?

– А что – потом? – прищурилась она.

– Неужели у нас одна только эта ночь?

– А ты бы еще хотел?

– Конечно!

– Ну, встретимся завтра – в эту же пору…

– Эх, да я о другом, – проговорил я тоскливо, – я вообще… О будущем…

– Во-о-он ты про что, – сказала она протяжливо и завозилась, застегивая блузку, поправляя мятые волосы. – Стоит ли затевать?.. Ах, ты действительно маленький! Получил игрушку и не хочешь выпускать из рук. А с игрушкой этой – беда… Слышал, как меня давеча брат обозвал? Ну, может, я и не гадюка, но все