Далёкие, близкие - Андрей Седых Страница 58

поэзию Есенина называл ’’писарской сердцещипательной лирикой”, а самого поэта — непревзойденным по пошлости и способностям кощунства; впрочем, в этом отношении он несколько колебался и по линии кощунства пальму первенства готов был передать Блоку. Когда Бунин начинал говорить о ’’Двенадцати”, он мгновенно терял всякое самообладание. Маяковский был ’’самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства”; Алексей Толстой сочетал громадный талант с душой мошенника и уже иначе, как ’’Алешкой” Бунин его и не называл... Всем сестрам доставалось по серьгам: ’’буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство”; ’’морфинист и садистический эротоман Брюсов”; ’’обезьяньи неистовства Белого”; ’’запойный трагик Андреев”... Становилось страшно. Летом 49 года мы гостили в Париже и несколько раз бывали у Буниных, — главным образом на литературных ’’четвергах”. В этот день у Буниных, на рю Жак Оффенбах, обычно собирались писатели, журналисты и поэты, — выпить чашку чаю, послушать новое произведение собрата и просто посудачить. Бывал А. М. Ремизов. Приходила на эти вечера, между двумя сердечными припадками Н. А. Тэффи и, возвращаясь ночью домой, по тихим улицам Пасси, рассказывала ”о жабе, которая забралась ко мне в грудь”. Читала свои стихи Софья Прегель. Был еще жив Борис Пантелеймонов, начавший писать чуть ли не в шестьдесят лет. Он приносил свой последний рассказ, входил в спальню Бунина и давал прочесть ему рукопись, — при чтении никто не должен был присутствовать. В один из таких четвергов Пантелеймонов заговорил со мной сиплым голосом. Я спросил, что случилось, и он беззаботно ответил, что так, пустяки, должно быть простуда. Это было начало страшной болезни, рака горла, который свел год спустя в могилу этого талантливого писателя.

На одном из ’’четвергов” Бунин прочел нам главу из своих ’’Воспоминаний”. Был он превосходным чтецом, но на этот раз быстро устал, — он был уже совсем болен, вышел к гостям в халате и весь вечер сидел в кресле, прикрытый пледом. Когда он кончил читать, в комнате наступило неловкое молчание... Н. А. Тэффи принялась что-то торопливо искать в своей сумочке. Г. В. Адамович сидел с красным от волнения лицом, — многих из тех, о ком говорил Бунин, он знал лично и расценивал их совсем иначе. Иван Алексеевич поглядел вокруг, понял и обиделся.

— Что же вы молчите?..

Чтобы выйти из неловкого положения я шутливо сказал:

— Ну и добрый же Вы человек, Иван Алексеевич! Всех обласкали.

Он рассердился, вышел в соседнюю комнату, где была его спальня, вызвал туда Б. Пантелеймонова и долго сидел с ним вдвоем, прежде чем вернулся к гостям.

Несколько дней спустя, с глазу на глаз, он обрушился на меня: как же это так, неужели я не согласен, что Горький был пошляк и фигляр, что ’’Двенадцать”, — это дешевый набор стишков и частушек и клевета на Россию, и кощунство, и что лирика Есенина ’’писарская”?

Помню, я особенно обиделся за Максимилиана Волошина, которого в юности знал лично и любил. Бунин написал, что Волошин мог прервать самый горячий теософский спор, чтобы жадно наброситься на еду, и я не выдержал и упрекнул его:

— Да ведь и вы, Иван Алексеевич, очень любите закусить пирожками, и селедку любите, и водку. И, пожалуй, ради закуски пожертвуете любым теософским спором...

Он на мгновенье уставился на меня и вдруг начал смеяться и потом несколько раз повторял:

— Так вы думаете, пожертвую? Что же, может быть, может быть...

За несколько дней до нашего отъезда в Нью Йорк Иван Алексеевич прислал мне в подарок свою фотографию (23-го года!) с нежной, тронувшей меня надписью, но на оборотной стороне не выдержал и написал:

’’Оседлаю коня, коня борзого

И помчусь, полечу легче сокола —

Догоню, ворочу мою молодость!

Но, увы, нет пути к невозвратному,

Никогда не взойти солнцу с Запада...”

Кольцов.

’’Это не чета сукину сыну Есенину. Всю его лживую, писарскую лирику можно отдать за две строки Кольцова:

На заре туманной юности

Всей душой любил я девицу...

Ив. Бунин”.

***

Переписка наша по поводу ’’Литературных Заметок” началась задолго до этой встречи в Париже, летом 49 года. Еще 20 января Бунин писал:

’’Милый Яшенька, на том свете Вам кое-что простится за то, что очень успокоили Вы меня в моей позорной старости на некоторое время. Очень обрадовали Вы меня своим последним письмом и еще раз сердечнейше целую Вас.

Целую и за то, что защищаете Вы меня от клянущих меня за мои ’’Авторские заметки”, — за то, что не расплакался я в них на счет Блока, Есенина (о которых еще и слуху не было в ту пору, о которой говорил я в своих ’’Заметках”, — которые, кстати сказать, ничуть не есть история русской литературы) и за то еще, что старик Бунин позволил себе иметь свое собственное мнение о поэтическом таланте величайшего халуя русской ’’поэзии” Маяковского при всей его халуйской небездарности.

Вскоре я пошлю в ’’Нов. Р. Слово” свои заметки об Алешке Толстом, — в них я скажу еще несколько слов о Маяковском в свою защиту. Я напомню (очень спокойно), как он называл звезды не иначе как ’’плевочками”, как он описывал свое путешествие по Кавказу: помочился в Терек, поплевал в Арагву...” и что он ”пел” об Америке...

Болен я серьезно: вот уже почти 2 недели жестокое воспаление век и ноздрей. Зуд и слезы, слезы... Целую Вас еще и еще. Ив. Б.”

В апреле того же, 49-го года:

”...И еще: что ж Ваш уважаемый орган хочет или нет продолжение моих ’’Заметок”? Есть у меня зернистая вещь ’’Третий Толстой” — об Алешке Толстом — с большими похвалами его таланту писательскому и меньшими — таланту житейскому. Спросите М. Е. Вейнбаума и А. А. Полякова (с поклонами от меня). Да и Ваше мнение скажите — откровенное, тайное (между нами останется!).

Целую Вас и хочу немного удивить: начинаю подумывать об Америке! Серьезно! Можно ли жить где-нибудь недалеко от Нью Йорка, но в другом климате? — ибо в Нью Йорке ведь нельзя жить ни в каком случае. Ваш. Ив. Б.”

Перерыв в переписке в несколько недель: мы были в это время в Париже и тогда именно, в один из ’’четвергов” Бунин читал нам отрывки из своих ’’Воспоминаний”, о чем рассказано выше. А затем письмо от 18 декабря 49 г.

’’Милые Седые, благодарим за поздравление, поздравляем и мы Вас с Новым Годом и желаем всех благ.