Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов Страница 56

Известна истина: нет друга, если его нет рядом в самую нужную для человека пору. Для Вильямса этой порой были те семь лет, когда он работал над своей последней книгой. Надо понять состояние Вильямса, для которого тревожнее всех тревог была мысль: ему может не хватить жизни. И надо понять состояние Люситы: все, что можно сделать самой, надо сделать, это единственный способ облегчить труд друга. Вильямс избрал не самое экономное средство работы, хотя, быть может, самое действенное. Как я говорил уже, он перенес в свою работу метод, которым пользуются в кино: делал своеобразные «дубли» отдельных мест книги и потом выбирал лучший из них. Делал «дубли» легко, а выбирал не без труда. Неизменно привлекал в советчики друга — по многу раз читал. Собственно, в «дублях» книга закончена — надо было отобрать лучшее. И произошло то, чего больше всего боялся Вильямс. Жизни не хватило. Не хватило того самого драгоценного года, которого всегда недостает человеку, чтобы реализовать свой замысел. И наверно, это было и самым большим испытанием для Люситы и в конце концов ее подвигом: она как бы продлила жизнь Вильямса на тот год, которого недоставало Вильямсу, продлила, чтобы закончить труд, который можно было назвать трудом его жизни. В конце 1966 года Люсита привезла рукопись в Москву и передала «Иностранной литературе».

Как-то Люсита Вильямс сказала, имея в виду книгу мужа:

— Он остался в этой книге сражающимся.

Так и сказала: сражающимся.

Велико значение книг об Октябре, написанных нашими друзьями Ридом, Вильямсом, Стеффенсом, Брайант, Битти. Трудно переоценить значение этих книг для американцев — сами собой эти книги сложились в своеобразную библиотеку о русской революции (кстати, благодарно было бы эту библиотеку выпустить для русского читателя, пополнив всем тем, что не было у нас издано), библиотеку бесценную, явившуюся в своем роде ориентиром, по которому американец, да и не только он, устанавливал правду о революционной России.

Но среди книг об Октябре были книги и иного рода — не без участия крупнейших издательств, заинтересованных в дискриминации правды. Риду, Вильямсу, Стеффенсу и их друзьям были противопоставлены Сиссен, Кеннан и летучая стая писак во главе с Керенским. Достаточно сравнить эти два ряда книг, чтобы понять многое. Но иногда простого сопоставления имен и книг недостаточно — надо взять лопату и разгрести ложь. Работа малоприятная, но для истинного революционера необходимая. Вильямс полагал, что это должен сделать именно он. По праву очевидца. По праву человека, чье имя никто не в состоянии поставить под сомнение. По праву революционера в конце концов. Вильямс бы не был самим собой, если бы поступил иначе.

В начале статьи мы сказали: его привела к нам совесть. Это достаточно характеризует Вильямса, да и русский идеал, которому он посвятил свою более чем страдную жизнь, это характеризует вполне. Разумеется, с годами пришло к Вильямсу и революционное сознание, и опыт революционера-воителя, и убежденность, что твое место в борьбе ты никому не переуступишь, однако первоначальным ядром была именно совесть. Она проторила путь Вильямсу в Россию, как она во многом определила симпатии к русской революции и Рида, и Стеффенса, и Робинса. И в который раз мы не можем не сказать себе: какие же великолепные были это люди, друзья Советской России.

Избранный ими путь отнюдь не был усыпан розами — встав на сторону Октября, они бросили вызов злым и могущественным силам. Со времен печальной памяти комиссии Овермена враги СССР ведут на них атаку, пытаясь скомпрометировать труд их жизни, но тщетно — настоящее не ржавеет. Подлинными рыцарями правды, до последнего дыхания честными и бескомпромиссными, мы сохраним их в нашем сознании.

Да, предо мною новая книга Альберта Риса Вильямса о Ленине.

Вот эта глава посвящена речи Владимира Ильича, той самой, из которой мир узнал, что Октябрь свершился и принял свои знаменитые декреты. Речи, обращенной через делегатов Второго съезда Советов к народу России. Речи, в которой Ленин впервые предстал как глава революционного правительства и вождь Октября, победоносного Октября, громоподобное эхо которого подхватят века. В своих первых книгах о Ленине и Октябре Вильямс описал встречу народа со своим вождем и вдохновенное слово Ленина об Октябрьской победе. Сейчас Вильямс вновь вернулся к впечатлениям той поры. Вернулся и воссоздал ее с такой полнотой и, так мне кажется, силой мысли, с какой не смог это сделать первый раз. Да, так бывает в жизни: все, что человек увидел на заре утренней, если ей может быть уподоблена молодость, с необыкновенной ясностью явилось к человеку, когда была уже близка заря вечерняя. По крайней мере, глава, которая лежит передо мной, освещает такие грани события, какие не часто удавалось воссоздать в книгах об Октябре. Впрочем, повторяю, это впечатление личное.

Прежде всего: Ленин!

«...Не только мы с Ридом, но и сотни делегатов, заполнивших огромный колонный зал Смольного, в ту ночь впервые увидели Ленина... Я не отрывал взгляд от крепкой приземистой фигуры человека в поношенном костюме из плотной ткани, человека, который с пачкой бумаг в руке быстро прошел к трибуне и окинул зал острым веселым взглядом... С таким же вниманием смотрели на Ленина большие горящие глаза Раймонда Робинса (который пришел сюда одним из первых и сидел до пяти часов утра), так же напряженно разглядывали Ленина солдаты, матросы, рабочие, вся бурлящая масса делегатов съезда...»

Как видит читатель, портрет, написанный Вильямсом, даже этот первый портрет, освещенный светлым солнцем победы, больше строг, чем эмоционален и отнюдь не торжествен.

«...Я не спускал глаз с докладчика, тщетно пытаясь представить себе, что он должен чувствовать сейчас, когда революция и руководимая им партия слились воедино и во главе этого могучего единства, его воплощением стал несомненно он, Ленин».

Вильямс внимательно слушает Ленина — наверно, американец доброжелателен, но он ничего не принимает на веру. Наоборот, его мысль воинственна, он как бы вступает в спор с Лениным, мобилизуя доводы, которые способны противостоять логике большевиков.

«Ленин произнес несколько вводных фраз к предлагаемой декларации о мире, над которой он работал в квартире Бонч-Бруевича с половины четвертого утра, пока остальные спали. Вопрос о мире, настолько жгучий и ясный, спокойно объяснил он слушателям, что документ, который он собирался прочесть, не нуждается в комментариях... Язык декрета показался мне слишком мягким для Ленина: «...сообразно правовому сознанию демократии вообще и трудящихся классов в особенности...» Неужели это говорит воинственный