Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин Страница 56

«Интересно, – подумал я, – сколько сейчас времени? Утро еще или уже вечер? А может, я по-прежнему сплю?»

Я шевельнулся, позевывая. Попробовал приподняться… И мгновенно по шее моей – возле самого уха – потекла холодная щекотная струя.

Раздался еле слышный прерывистый свист. Что-то зашуршало там – у шеи. Я скосил глаза и увидел змею! Перевел взгляд дальше – и увидел еще одну, и еще, и еще. Их было здесь множество! Они кишели по всей этой крепости, ютились в каждой трещине, в любой щели.

«Я сплю, – подумал я с ужасом, – я сплю…»

Но это был не сон!

Я попал, сам того не зная, в змеиное скопище, в сумрачное их царство! Долгие годы (может быть, десятки лет, а может – века) они плодились здесь, жили вольготно и тихо. И вот теперь я их потревожил. Змеи пересвистывались, тихонько шуршали и, видимо, беспокоились. И из каждой расселины смотрели на меня ледяные, крошечные, колючие их глаза.

Каким-то краешком сознания я постигал, угадывал: главное, не суетиться, не делать резких движений… И я не делал их, лежал неподвижно. Но сколько можно было так лежать?!

Медленно, осторожно согнул я ноги в коленях, потом распрямился и сдвинулся слегка. Я несколько раз повторил этот маневр… И удивительное дело – змеи не тронули меня! Возможно, они принимали меня за своего? За какую-нибудь особую, чудовищную, странной породы змею?

Так, извиваясь, скользя по камням, продвигался я к выходу (путь длился два часа) и наконец достиг своей цели!

Выбравшись наружу, я долго не мог отдышаться, прийти в себя. Потом поднялся, озирая окрестность, и заметил невдалеке пеструю покатую крышу юрты.

Над ней струился белесоватый дымок. Там жили люди, а значит, была вода!

Спустя недолгое время я уже подходил к этой юрте.

У порога ее, в песке, возились крикливые малыши. Бродили куры. Положив на лапы мохнатую морду, дремал сомлевший от жары волкодав.

Он поднялся мне навстречу, лениво тявкнул несколько раз и вновь улегся, оскалясь и шумно дыша.

Сейчас же из глубины юрты появилась женщина – темноволосая, рослая, в азиатской, длинной, до пят одежде.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она скользнула по мне взглядом и кивнула молча. Лицо у нее было нежное, мягкое, какое-то совсем не восточное. Но я смотрел не на него, а на руки.

В руках у женщины был таз с водой!

Я на секунду замер, не в силах отвести глаз от блистающей этой пенистой влаги. Затем шагнул к женщине, вырвал из рук ее таз и жадно припал к нему. Я начал пить… Но тут же остановился – не смог. Вода оказалась мыльной, пахнущей щелоком – женщина, очевидно, стирала в ней белье.

Я поперхнулся, закашлялся, содрогаясь. С отвращением отбросил таз и выругался грубо и зло.

Тогда женщина вдруг сказала на чистейшем русском языке:

– Чего ж ты, миленький, бранишься? Сам небось виноват… – и, глядя, как я плююсь и корчусь, добавила с улыбкой: – А вообще-то не пугайся. Я тут детские штанишки простирнула, только и всего!

Затем она увела меня в юрту и угостила холодным кумысом. И вот тут-то уж я напился вволю!

А вечером мы с ней выпили водочки.

Она достала из сундука бутылку, встряхнула ее и сказала, заламывая бровь:

– Из мужниных запасов. Здесь хорошей водки ведь не сыщешь… Эту бутылочку он для особых случаев хранит. Узнает – убьет меня. Ну да ладно!

– А где же он сейчас? – поинтересовался я.

– В отъезде, – небрежно отмахнулась она. – К родне укатил, к братовьям. Имущество после отца своего делят; все никак поделить не могут.

– И… долго он там пробудет?

– Не знаю, – сказала она и посмотрела на меня понимающе. Взгляд ее был ясен и тверд. – Не беспокойся, время есть. Денька три-четыре проживешь здесь без помех.

– Ну что ж, – сказал я, поднимая стакан, – выпьем за это!

– Ладно, – согласилась она, поднесла стакан к губам и опрокинула его с какой-то отчаянной лихостью.

Ночью мы лежали на кошме и, утомясь, насытясь друг другом, разговаривали негромко.

Женщина эта (ее звали Клавдией) поведала мне свою судьбу, рассказала ее с той внезапной и трогательной откровенностью, которая обычно присуща женщинам в постели…

История ее была проста, незатейлива и трагична.

Она родилась и выросла в мещерских лесах – неподалеку от Спас-Клепиков (от есенинских мест). Там, в лесах, прошла юность Клавы. И воспоминания эти были самыми светлыми в ее жизни.

Жалобно причитая и всхлипывая, перечисляла она различные мелкие подробности деревенского быта – как ходят по грибы, как аукаются в рощах… Вспоминала сельские гулянки, переборы гармоники, скрип качелей… Потом все это кончилось, изменилось мгновенно и круто. Началась война, загремел и приблизился фронт. И, спасаясь от него, Клава эвакуировалась вместе с родителями на юг, в Азербайджан. Родители вскоре померли. Она осталась одна; голодала и бедствовала, мыкалась по пустынным и чужим этим местам. Работала на стройках, рыла землю. Жизнь была беспросветной и нищенской, и единственным спасением тогда казалось ей замужество.

И когда появился этот курд, этот старик, она пошла за него сразу, не задумываясь. Пошла, не любя. Но дети все же появились – и довольно быстро! Теперь их трое у нее. И ничего уже нельзя ни изменить, ни поправить.

– Ну как нельзя! – возразил я легкомысленно. – Взяла бы да уехала. Что этот твой курд может сделать? Здесь все-таки не Иран.

– Да? – Она приподнялась, мрачно вглядываясь в меня. – А дети? Им ведь мать нужна. Мать! Вы, кобели, не понимаете этого. Вам – что? У вас одна забота.

– Детей, в конце концов, можно поделить…

– Можно, конечно, – сказала она медленно. – Все можно сделать! Но ведь мы, бабы, не любим уходить наугад, в пустоту. Если бы нашелся кто-нибудь, взял бы меня такую, какая есть, – я бы сразу ушла! Не глядя… Я бы век была благодарной. Ноги бы мыла ему и воду пила.

Голос ее сорвался вдруг. Она заплакала, уткнувшись в ковровую подушку. И я долго гладил ее по теплой, вздрагивающей спине… Гладил и молчал.

Что я мог ей сказать? Что я не гожусь для нее – что я вор, отщепенец, бездомный бродяга? Что я убил человека и теперь скрываюсь от властей?

Я молчал. Потом попробовал все же заговорить… Но она оборвала меня, перебила, провела ладонью по моей щеке и усмехнулась сквозь слезы:

– Не надо. Молчи. Давай-ка лучше выпьем еще!

Так вот я провел три дня, наслаждаясь уютом и женским