Последняя книга, или Треугольник Воланда. С отступлениями, сокращениями и дополнениями - Лидия Марковна Яновская Страница 53

«— Кто это сделал? — шопотом повторил Левий.

Пилат ответил ему:

— Это сделал я».

И так же важно, что Левий, спрошенный о ноже («Вы мне его верните, мне его надо отдать хозяину, я его украл». — «Зачем?»), отвечает: «Чтобы веревки перерезать».

То есть не о том, о чем думал он, похищая нож, а о том, что реально сделал, о том, для чего реально понадобился ему нож: чтобы перерезать веревки и снять с позорного столба тело. Ибо в философии и этике романа «Мастер и Маргарита» человек несет ответственность не за помыслы, а за деяния свои.

Напомню это место в главе 16-й, где еще раз появляется нож: «Потрясая недаром украденным ножом (теперь, оказывается, недаром украденным. — Л. Я.), срываясь со скользких уступов, цепляясь за что попало, иногда ползя на коленях, он стремился к столбам… Добравшись до столбов, уже по щиколотку в воде, он содрал с себя отяжелевший, пропитанный водою таллиф, остался в одной рубахе и припал к ногам Иешуа. Он перерезал веревки на голенях, поднялся на нижнюю перекладину, обнял Иешуа и освободил руки от верхних связей. Голое влажное тело Иешуа обрушилось на Левия и повалило его наземь. Левий тут же хотел взвалить его на плечи, но какая-то мысль остановила его. Он оставил на земле в воде тело с запрокинутой головой и разметанными руками и побежал на разъезжающихся в глиняной жиже ногах к другим столбам. Он перерезал веревки и на них, и два тела обрушились на землю».

Какая-то мысль была памятью о последних минутах Иешуа, которые так хорошо видел Левий:

«— Пей! — сказал палач, и пропитанная водою губка на конце копья поднялась к губам Иешуа. Радость сверкнула у того в глазах, он прильнул к губке и с жадностью начал впитывать влагу. С соседнего столба донесся голос Дисмаса:

— Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он!

…Иешуа оторвался от губки и, стараясь, чтобы голос его звучал ласково и убедительно, и не добившись этого, хрипло попросил палача:

— Дай попить ему»[42].

Вот почему Левий Матвей, помышлявший о двух убийствах, но не совершивший ни одного, чернобородый, мрачный, с гноящимися глазами Левий уходит в вечность вместе с Иешуа Га-Ноцри, а Понтий Пилат две тысячи лет сидит в своем тяжелом каменном кресле, терзаемый бессонницей при полной луне и жаждой прощения и встречи.

Это тоже один из постулатов философии и этики романа «Мастер и Маргарита», не формулируемый, но насквозь пронизывающий роман: зло не может быть искуплением другого зла.

…А на экскурсию «Булгаковский Иерусалим» я тоже со временем попала. И не однажды. И с разными экскурсоводами. «Так как с ошибкой Булгакова? — спросила у экскурсовода Ларисы Эрман. — С этой хлебной лавкой, открытой в день наступления праздника Пасхи?» — «Какая же здесь ошибка? — ответила Лариса Эрман. — В Иерусалиме жили не только евреи; вот греки, например, жили; может быть, это была греческая лавка».

«Лия! Лия!» — мгновенно вспомнила я крик ограбленного Левием хозяина лавчонки… «В хлебной лавке у ворот. Жену хозяина Лией зовут», — говорил Левий Пилату… Какая же это греческая лавка? Лия — еврейское имя…

И так же мгновенно вспомнила другое: в завершенном романе «Мастер и Маргарита» у хозяйки лавчонки имени нет. В четвертой редакции романа имя было — дважды повторенное. А диктуя роман на машинку, в пятой редакции, Булгаков это имя снял, теперь уже навсегда.

Что двигало им? Вычислил свою ошибку? Или так и не узнал об ошибке, а просто его стремление к гармонии краткости так неожиданно и своеобразно сработало здесь? Гениальная гармония краткости, превращавшая современный роман в притчу и рождавшая бесконечные и соблазнительные возможности для трактовок и толкований…

Обстоятельства цензурные?

В массивной книге комментариев к прозе Булгакова профессор Г. А. Лесскис — воспользуюсь очень популярным в литературоведении глаголом — указывает: «…Совершенно очевидно для всякого непредубежденного читателя, что главным трагическим героем (протагонистом) античного романа, чья деятельность и судьба определяют все действие и судьбы всех действующих лиц (причем не только античного, но и современного романа), является Иешуа Га-Ноцри. Но обстоятельства цензурные заставили автора назвать в заглавии Пилата». (Подчеркнуто мною. — Л. Я.)[43]

Чтобы «непредубежденный читатель» понял, о чем речь, переведу. Протагонист — буквально: первый актер, исполняющий главную трагическую роль в античном театре; античным романом Г. А. Лесскис называет здесь «древние», или «евангельские», главы романа «Мастер и Маргарита», а современным романом, соответственно, главы о современности. Смысл же тирады в том, что «обстоятельства цензурные» (о, эта литературоведческая уверенность в опасливости художника!) якобы заставили Михаила Булгакова поставить на первое место в романе «Мастер и Маргарита» совсем не того героя, который его интересовал…

Известно, что чем совершеннее произведение искусства, тем больше разброс в его восприятии читателями, слушателями или зрителями. Это естественно, и спорить в таком случае бесполезно: каждый волен по-своему воспринимать Данте, Толстого, Баха или Пикассо. И если бы Г. А. Лесскис толковал о своем собственном восприятии, я не стала бы вступать в полемику.

Но намек на объективные «обстоятельства» требует возражений. Дело в том, что роман «Мастер и Маргарита» — принципиально неподцензурный роман. Он не был закончен при жизни автора; писатель не готовил его к печати и, к счастью для нас, его читателей, по крайней мере в этом отношении с цензурой не столкнулся.

В великой евангельской легенде в вечной паре Иешуа и Пилат на первом месте действительно стоит Иешуа. Традиция здесь твердая: «Помянут меня — сейчас же помянут и тебя!» («Мастер и Маргарита»). И тем не менее Булгаков писал роман не о Иешуа, а о Пилате. Как художника его волновала фигура Пилата.

Может быть, автор и сам не сразу осознал это вполне. Прорыв в невероятно трудную для писателя евангельскую тему в ранних редакциях романа порою сопровождался ожидаемо-традиционным оформлением. Во второй редакции романа: «Он написал книгу о Иешуа Га-Ноцри, — ответила Маргарита». В редакции третьей: «Голос Воланда был тяжел, как гром, когда он стал отвечать: — Ты награжден. Благодари бродившего по песку Ешуа, которого ты сочинил, но о нем более никогда не вспоминай» (здесь и далее подчеркнуто мною. — Л. Я.).

Но уже в этих ранних редакциях, оттесняя ожидаемо-традиционное, пробивается на первый план булгаковский поворот темы. В «доме скорби» Иван (редакция вторая) упорно думает и говорит о Понтии Пилате. Здесь ему даже выдают по его просьбе Библию: «Растрепанная Библия с золотым крестом на переплете лежала перед Иваном… Несмотря на то, что Иван был малограмотным человеком, он догадался, где нужно искать сведений