Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина Страница 5

него. Мы всякий день видимся».

Затем меж приятелей наступило охлаждение. Что тому причиной? Полагают, что Баратынским завладело не совсем доброе чувство, зависть к громкому успеху творца «Онегина». Он тех чувств почитателей Пушкина не разделял…

Последней встрече с приятелем в Москве, в мае 1836-го, Пушкин посвятил лишь две ёмкие строчки: «Баратынский однако ж очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу». (Из письма к Наталии Николаевне.)

Но смерть Пушкина, несмотря на прежнюю отчуждённость или холодность, Евгений Баратынский воспринял как личное горе, оплакивал глубоко, искренне. «Пишу к вам под громовым впечатлением, произведённым во мне и не во мне одном ужасною вестью о погибели Пушкина. Как русский, как товарищ, как семьянин скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного, может быть, ещё не достигшего своего полного развития… Я потрясён глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе? <..> Провидение отвело око своё от поэта, давно составлявшего её (России) славу…» – из письма к князю Вяземскому.

Однако ж и ему самому провидение отпустит считаные годы: в июне 1844-го Баратынский, отправившись в европейское путешествие с супругой Анастасией Львовной, скончался в Неаполе, средь роскоши итальянской природы, успев восхититься огнедышащим Везувием. Однако его Везувий, кипящий лавою необузданных страстей и чаяний, внезапно угас…

Вид Неаполитанского залива и Везувия, который мог созерцать Баратынский на исходе жизни. Старинная литография

Вечным напоминанием о безоблачном для него времени осталась старинная литография, что, как и прежде, висит на стене пушкинского кабинета. И взирает с неё Евгений Баратынский, счастливец во цвете лет, ещё не съедаемый, подобно пушкинскому Сальери, чёрной завистью.

Что-то грезит Баратынский…

Верно, о надежде, что обретёт читателей в неведомых ему грядущих поколениях. Ведь об этом ему некогда и мечталось.

«Сын лени вдохновенный»

О, Дельвиг! Счастливы поэты!Александр Пушкин

Лицеист рисует лицеиста

Портрет барона Дельвига, оказавшись в «компании» с Баратынским и Жуковским, украсил пушкинский кабинет. Вот уж кто из друзей мил был сердцу Пушкина! И взирал он на портрет Дельвига не раз и, быть может, в слезах. Но сей лик друга, рано покинувшего мир, живителен для Пушкина, диалог с ним продолжился. Нескончаема та беседа…

Почти, как и ранее, когда Пушкин дружески корил гениального ленивца: «Ты всё тот же – талант прекрасный и ленивый. Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные четвертаки… Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая – твой истинный удел…»

Но ты, сын Феба беззаботный…

Правда, красавица Анна Керн, хоть и любила искренне своего приятеля, имела собственное мнение: «…Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей».

Барон Антон Дельвиг. Художник В. Лангер. 1830 г.

А сам портрет, точнее литография по рисунку Валериана Лангера, приложенная к альманаху «Царское Село», явлена была в 1830 году.

Ещё в пору, когда художник только приступил к работе, Антон Дельвиг не преминул пошутить над собственным изображением: «Лангер рожу рисует мою и, кажется, трафит». Вот она, перекличка поэтов, – как тут не вспомнить, что и Пушкин пенял Кипренскому, правда, поэтически, что славный «портрет-зеркало» ему льстит!

Итак, создателя портрета Дельвига Валериана Лангера природа щедро одарила талантами: акварелиста, литографа, теоретика искусств, а также литератора и переводчика. Юный Валериан поступил в Царскосельский лицей в памятном для России 1812-м, вслед за Пушкиным и Дельвигом.

Его карандашу и резцу принадлежит честь создания альбомов с видами Царского Села. Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт, восхищённый способным выпускником, преподнёс августейшей чете альбомы с чудесными литографиями Лангера. И не ошибся. Государь Николай I милостиво даровал художнику бриллиантовый перстень, императрица Александра Фёдоровна жаловала молодому дарованию золотые часы. К слову, к числу запечатлённых Лангером царскосельских видов были и любимые лицеистами уголки, и один из них: «Лицейский садик в Царском Селе, вид “Грибка”».

Но и широкой публике знакомы были творения Лангера: обложки и фронтисписы многих русских журналов, в их числе альманахов «Северные Цветы» и «Подснежник», мастерски им исполненные.

Создав же карандашный портрет Антона Дельвига, литографировал его для альманаха «Царское Село». Вот этот-то «царскосельский» портрет и подарил Дельвиг давнему товарищу. Портрету вместе с его тогдашним владельцем приходилось менять адреса, пока наконец-то не «укоренился» он в последней петербургской квартире Пушкина. Правда, в то время самого Дельвига пять лет как не было уж на свете… Тем горше и светлее была его память для «осиротевшего» друга.

…Ну а портрет Дельвига, как и литография Баратынского, отошли впоследствии к Ольге Сергеевне и подарены ею Сергею Комовскому.

«Лира выдаст его»

Узы лицейской дружбы крепки, и первый узелок на ней поэтический – стихи юного Дельвига:

Рассевает от взоров, – и в юностиОн уж видит священную истинуИ порок, исподлобья взирающий!Пушкин! Он и в лесах не укроется,Лира выдаст его громким пением…

Удивительная прозорливость! Будто пред шестнадцатилетним лицеистом раскрылось будущее величие его друга, столь же юного, как он сам. Да и заканчивалось посвящение воистину пророчески:

И от смертных восхитит бессмертногоАполлон на Олимп торжествующий.

Кудрявый лицеист ответил на поэтические дифирамбы не без иронии, ведь лесть, даже и дружеская, губительна для неокрепшего таланта. И Пушкин не был бы Пушкиным!

Послушай, муз невинныхЛукавый духовник:Жилец полей пустынных,Поэтов грешный ликУмножил я собою…

А завершает, как истинный эпикуреец:

Позволь мне поленитьсяИ негой насладиться, —Я, право, неги сын!

Один из друзей – «сын лени», второй – «сын неги», словом – братья!

Русский немец

Как и Пушкин, Антон Дельвиг – прирождённый москвич: родился в Первопрестольной в августе 1798-го.

Мы рождены, мой брат названый,Под одинаковой звездой.

И хоть происходил Дельвиг из семьи прибалтийских немецких баронов, «родом германец», немецкого не знал. (Вспомним, что и Пушкину не давался сей язык, в отличие от французского.)

В лицее числился далеко не первым учеником, а причиной тому не отсутствие природных дарований, но леность, возведённая почти в священный культ.

Избаловало нас начало.И в гордой лености своейЗаботились мы оба малоСудьбой гуляющих детей.

Зато своенравная муза «посетила» Дельвига рано, и уже в 1814-м в «Вестнике Европы» напечатаны его стихи «На взятие Парижа», скрывавшиеся за патриотической подписью «Русский».

Перешагнув лицейский порог, служил в Департаменте горных и соляных дел, в Канцелярии Министерства финансов, помощником библиотекаря (а им был в то время Иван Андреевич Крылов!) в Императорской Публичной библиотеке.

Не разлучался с музой, но отдал дань и деятельности издательской: совместно с Орестом Сомовым, писателем и критиком, «взрастил на снегах» семь номеров «Северных цветов» и альманах «Подснежник». А на исходе жизни, в 1830-м, затеял издание «Литературной газеты», к коему привлёк и Пушкина.

Антон Дельвиг-лицеист. Акварельный портрет

Портрет Дельвига, каким летом 1827-го запечатлел его в Ревеле художник Шлезигер, близок со словесным, что остался в памяти современника: «Болезненная полнота его казалась дородством: он был росту выше, чем среднего; лицо имел открытое, лоб высокий прекрасный, всегда спокойный; голубые глаза