Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль Страница 5

В какой-то момент во время визита Черчилля корреспондент газетного синдиката North American Newspaper Alliance был допущен в британское посольство для ознакомления с многочисленными письмами, открытками и подарками, приходящими на имя премьер-министра после его прибытия. «В одном углу, – писал репортер, – были составлены сигарные коробки – в общей сложности пять тысяч сигар; в другом колонна высотой с метр из писем, пришедших мистеру Черчиллю от незнакомых людей». Перечисление содержало еще восемь полноценных абзацев: «портрет Франклина Рузвельта, сделанный на пишущей машинке», «мешок лимской фасоли», «картонные упаковки яиц», «бутылка коньяка “Наполеон” 1813 года», «две бутылки коньяка 1848 года», «феска масонского ордена Шрайнеров, принадлежавшая дальнему родственнику матери Черчилля». Американцы, восторгавшиеся мужеством Черчилля под вражеским огнем и его ораторским искусством, хотели посредством личных подарков выразить восхищение человеком, которого они знали только по газетным репортажам, радиопередачам или новостным киножурналам. Джон Мартин, личный секретарь премьер-министра во время его поездки в Вашингтон, сохранил среди бумаг конверт отправленного из Бостона «ЭКСПРЕСС-ДОСТАВКОЙ» письма с простым адресом:

Черчиллю Великолепному

Белый дом,

Вашингтон, округ Колумбия

* * *

Шумихе вокруг визита британского лидера предшествовали недели тщательной подготовки. В книге «Великий альянс», третьем томе своей шеститомной «Второй мировой войны», Черчилль признавал, что решение о встрече с Рузвельтом он принял на следующее утро после бомбардировки Перл-Харбора. Король Георг VI мгновенно дал согласие на визит, а Рузвельт немедленно стал волноваться об опасностях трансатлантического путешествия Черчилля, особенно на обратном пути, когда уже весь мир будет знать, что тот находится в четырех тысячах миль от родной Британии.

Сам Черчилль, однако, ни секунды не колебался. В телеграмме Рузвельту 10 декабря он писал: «Мы не считаем, что на обратном пути существует серьезная опасность». Рузвельт ответил в тот же день: «Буду рад видеть вас в Белом доме» и в заключение в характерной рузвельтовской «стакан наполовину полон» манере приписал: «Новости пока нехороши, но они улучшатся».

Полный желания встретиться и упрочить столь нужный ему альянс, Черчилль отбросил все сопряженные с поездкой риски (мужество было в его природе) и начал собираться в дорогу. Незадолго до отъезда он позировал фотографу Военного министерства для так называемой маскировочной фотографии: в момент передачи пожертвования жене Клементине, возглавлявшей в то время кампанию Красного Креста в поддержку «Фонда помощи России».

Фотография была призвана составить впечатление, что Черчилль работает в Лондоне, а не преодолевает бурные воды Атлантики на борту линкора Duke of York, и была опубликована в британских газетах 16 декабря, уже через три дня после того, как британская делегация отправилась в Америку.

Предостережение о штормовой погоде на море далеко не в полной мере отражало те сложности, с которыми военные руководители Британии и их помощники столкнулись при пересечении Атлантического океана. Старший сержант британских ВВС Джеффри Грин, выполнявший обязанности помощника и стенографиста премьер-министра, вел подробный дневник о путешествии (и пребывании Черчилля в Вашингтоне), в котором писал, что недавно спущенный на воду корабль «трясло и болтало во все стороны». Штормовое море вынудило капитана снизить скорость с двадцати четырех узлов до шести-семи, в результате чего переход оказался намного дольше, чем предполагалось. Грин пишет, что при вызове в каюту Черчилля он заставал премьер-министра в постели, высказывающим недовольство тем, что плохая погода сокращает время его пребывания в Соединенных Штатах. В письме Клементине Черчилль писал: «Пребывание на корабле в такую погоду равносильно заточению в тюрьму – с дополнительным риском утонуть».

Единственным американцем, сопровождавшим премьер-министра в плавании, был Аверелл Гарриман – специальный посланник Рузвельта в Лондоне, ответственный за разработку программы ленд-лиза, призванной обеспечить Британию и других союзников необходимыми для ведения войны оборонными поставками. Гарриман тоже вел дневник – и в этой, и в последующих поездках. В своих записях он главное внимание уделял Черчиллю – что тот делал, что говорил, на что надеялся и рассчитывал. В одной из первых записей он отмечал, что «во время еды премьер-министр говорил, не переставая». Гарриман также приводил прямые цитаты из своих разговоров с Черчиллем. Так, 20 декабря Черчилль сказал: «От США зависит, будет ли эта война долгой или короткой» – и добавил: «Мы не должны недооценивать влияние вступления Америки в войну на народы всего мира. Они теперь будут знать, что конец может быть только один. И мы должны это использовать».

Этими словами Черчилль мог пытаться произвести впечатление на влиятельного американца со связами в Белом доме, но они совпадают со многими его высказываниями еще до Перл-Харбора, в которых он взывал к динамизму «великой Республики» – фраза, которую он часто повторял, – с просьбой произвести решающий перелом в борьбе со странами оси. Черчилль также понимал, что аристократичный, богатый, обладающий обширными связями Гарриман может обеспечить его всем, что было недоступно в Лондоне – от оружия и военного оборудования до предметов личного обихода. Во время этой поездки, в соответствии с записью секретаря Гарримана от 6 января 1942 года, премьер-министр получил «три дюжины шелковых чулок… для раздачи подарков по возвращении». Кроме шелковых чулок, когда британцы отправлялись в обратный путь, Гарриман обеспечил доставку восьми окороков виргинской ветчины Smithfield, на одном из которых была специальная пометка – «для супруги премьер-министра». Во время последующих визитов просьбы о предметах домашнего обихода из Америки только увеличились – даже от сотрудников лондонского офиса премьер-министра.

Клементина Черчилль, во всем значительно отличавшаяся от Элеоноры Рузвельт, прекрасно отдавала себе отчет, чем был занят ее муж в этот рождественский период. Свидетельство их откровенности друг с другом – письма. Еще на корабле он надиктовал послание на девяти страницах, начинающееся словами: «Вчера, в субботу, завершилась самая длинная неделя, которую мне пришлось пережить с начала войны». В этом письме, написанном накануне прибытия, – он начал сочинять его в воскресенье 21 декабря – Черчилль предельно откровенен, в какой-то момент он даже сообщает: «В районе Гибралтара нам удалось отлично уничтожить вражескую подлодку, всего за неделю семь штук. Это рекорд». Закончил письмо он 24 декабря уже в Белом доме: «С момента прибытия у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы написать тебе. Все идет хорошо, и мои планы осуществляются. Американцы великолепны в своей широте взглядов». То, что ему потребовалось три дня, чтобы закончить личное письмо, начинавшееся словами «Любимая моя», является доказательством того, насколько он был занят в первые дни в Вашингтоне.

Элеонора Рузвельт, наоборот, вплоть до последнего момента пребывала в неведении о предстоящем визите высшего уровня. Об этом она с некоторым раздражением сообщала в своей популярной газетной колонке «Мой день», опубликованной в канун Рождества.