Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 47

Я замерла: что мама еще скажет. Но она ушла в кухню — углей в самовар подложить. Я снова села за стол, уставилась в тетрадку, а на уме одно: и хорошо бы, если б не уходила в школу, а была бы возле папки — он бы скорее поправился. А уроки? Да Ленька или Галка списали бы у учительницы задание, а я дома выучила бы… когда он спит. На улицу же играть сейчас не хожу. Лизка с Танькой тоже не приходят — им не велено, потому что болезнь, может, заразная.

— А потом познабливать стало, — продолжала мать. — Посидит недолго, поежится, хотя и тепло в избе, кинет поверх одеяла полушубок и угнездится в постели: то поспит, то подремлет, то лежит, уставится глазами в потолок или за ребячьими проделками наблюдает. Есть стал вовсе плохо и на головные боли все жалуется… Я переживаю: покой ему нужен, а ребятишки — беда с ними! То, бывало, в избу не загонишь, а теперь — только и толкутся в избе, шикают друг на дружку, за отцом наперебой ухаживают, стараются… иной раз чуть не до драки. Чисто игрушку из больного отца сделали! Табуретку вон вместо столика приспособили, платок расстелили, понаставили всего. Эта вон дак и зеркальце поставила… Ох, Господи, Господи!.. — Мать уткнулась в фартук, утерла слезы и со вздохом опять посмотрела на больного. Потом она расставляла на столе чайную посуду, сахарницу, сливочник с молоком, крендельки на тарелке, еще теплые, золотисто-поджаристые, принесла из кухни булькающий самовар и поставила на стол поближе к своему месту.

— Давай, Евдоким Кузьмич, пододвигайся к столу. Чем богаты… — И только она успела это проговорить, отец начал бредить:

— Давай, Кузьмич, те два больные вагона с шестого в тупик, а на шестой подадим состав с третьего…

Мать заплакала. Евдоким Кузьмич склонился над больным, а я уж бренчала умывальником, мочила полотенце прохладной водой, чтоб положить отцу на лоб, — это ему, видать, хорошо помогало, потому что он тут же облегченно вздыхал и успокаивался.

— Температура все высокая держится, от нее и бредит. Иной раз такое понесет… Иосиф Григорьевич заходит часто, осмотрит, послушает, есть, говорит, подозрение на брюшной тиф — в городе, говорит, обнаружены случаи заболевания. В этот раз приводил с собою из больницы врача. Решили было на койку его класть, да отдумали, подождать, говорят, с этим можно: что за болезнь — определить пока трудно, условия дома нормальные, питание тоже — молоко, яйца, овощи, все свое, все свежее… Да и то сказать: здесь-то на глазах, а туда, в больницу, в этот заразный барак, не набегаешься, да и не пускают туда… — Мать подливала Евдокиму Кузьмичу горячего чаю, пододвигала тарелку с крендельками и продолжала: — Конечно, если тиф — болезнь заразная, может и на ребятишек перейти… Лекарства, какие прописывают, даем. Иосиф Григорьевич, когда дежурит на «скорой помощи», обязательно уж заедет и лекарства даст, если кончились, дай ему Бог здоровья…

Чай пили неторопливо, под печальный разговор. Парни, Коля и Володя, от чая отказались, напились с крендельками молока и отправились во двор, принялись возить навоз в огород, пока вовсе снег не сошел и можно на санях. Все вместе, все втихомолку — их и понукать не надо, знают, что делать.

Нинка с Васюткой выбрались из-за стола, устроились в углу, что-то мастерят из лучины. Галка подсела к ним с книжкой — учит стихотворение и им велит повторять за нею, запоминать… Ленька ушел носить воду в баню. Ольга еще на работе, а Антон в школе — у него там все какие-то дела, общественные поручения, говорит.

— Пить… Пить охота, — негромко попросил отец.

Я собралась напоить папу из чайника, но мать поставила подле него на табуретку чашку с жиденькой манной кашей с растопившимся в середке маслом и кружку с клюквенным киселем.

— Попить дай маленько, а после покорми, — велела она.

Отец ненадолго открыл затуманенные жаром, ввалившиеся глаза и приоткрыл рот, ожидая питье. И кашу, и кисель он глотал с трудом, даже вспотел от напряжения, но покорно открывал рот, проглатывал пищу и, прикрыв глаза, тяжело дышал, морщился от головной ли боли или от кислого киселя. В остатках каши я размяла две таблетки, приготовленные заранее, и уж почти насильно скормила отцу, дала запить из чайника, губы ему утерла, погладила по мокрым от компресса или от пота волосам, будто похвалила, что хорошо поел. Собралась унести опроставшуюся посуду, но, забывшись, задержала руку на горячем его лбу. Папа притих, а чуть погодя, собравшись с силами, еле слышно проговорил:

— Звон в ушах… Такой звон… прямо спать не дает. И сухость во рту… Язык — ровно шуба… Кисленьким-то хорошо прочистило… Мать-то дома?

Я только начала рассказывать, но он меня уже не слышал, лежал в забытьи, как в глубоком сне, только руки подрагивали поверх одеяла да пальцы все скребли и скребли по нему, словно силились натянуть одеяло повыше, а может, откинуть, чтоб легче дышать. Я стала гладить его по исхудавшим и слабым рукам, чтоб они успокоились, не тревожили бы его сон. Сама не заметила, как расплакалась, и никак не могла остановить слезы. Неслышно подошла мама, приподняла меня за плечи и чуть отстранила от кровати. Она заложила доску, как барьер, просунув ее концами между тонкими прутьями в спинках кровати, — чтоб отец в беспамятстве не упал. Так мы всегда делали на ночь и редко когда днем. Затем, легонько подталкивая меня в спину, увела в кухню и там тихо, почти шепотом сказала:

— Скоро выздоровеет. Скоро. Ему уж полегче. Ты за ним вон как хорошо ухаживаешь. Молодец. А реветь не надо — слезами горю не поможешь. Лучше оденься да сходи к Стрижовым, спроси — нет ли у них толокна? После отдадим. Замешать бы его на молоке да и покормить. Толокно — очень полезная пища, да и любит его отец. Но у нас кончилось, а овсяный кисель да каши ему уж приелись, потому и аппетита не стало и вовсе он ослабел.

Медленно, очень медленно и трудно поправлялся отец, и мне все чаще думалось, что слабые лекарства прописывают ему врачи. После школы я всегда торопилась домой, но однажды подумала и отправилась в аптеку, к Серафиму. Потоптавшись у порога, тщательно вытерла ноги и не успела еще попросить женщину, стоявшую за прилавком, позвать Серафима Денисовича, как она, ни слова не сказав, только мельком взглянув на меня, ушла в дальнюю комнату