Записки еврея - Григорий Исаакович Богров Страница 46

Наконецъ, судьба сжалилась надъ нами: отецъ прислалъ деньги. Онъ пріютился у богатаго откупщика, на очень небогатомъ жалованьѣ, въ городѣ П. (въ томъ самомъ, гдѣ я подружился съ семействомъ Руниныхъ). Чрезъ недѣлю мать распродала наше жалкое хозяйство, и мы, на двухъ мужичьихъ подводахъ, пустились въ путь, къ отцу. Перемѣна, послѣдовавшая въ нашемъ положеніи, радовала меня не столько перспективой относительно лучшей жизни, сколько надеждою свидѣться съ моими русскими друзьями, съ Марьей Антоновной, съ Митей, а главное, съ Олинькой. «Какъ-то они меня примутъ?» думалъ я: «обрадуются ли они мнѣ; или я уже забытъ? Какъ выглядитъ теперь Оля? Неужели она до сихъ поръ дуется на меня за исторію съ моими пейсами?» Подобнаго рода мысли волновали меня впродолженіе всего пути. Я предугадывалъ вопросы, и приготовлялъ умные отвѣты на русскомъ языкѣ, который я уже отчасти позабылъ. Внутренняя агитація согрѣвала меня, и я на путевой стужѣ дрожалъ отъ холода гораздо меньше остальныхъ членовъ нашей семьи.

Въ П. мы застали уже готовую квартиру, устроенную отцомъ наскоро, съ грѣхомъ пополамъ. Квартира эта находилась въ какомъ-то закоулкѣ, на еврейскомъ подворьѣ, кипѣвшемъ множествомъ испачканныхъ и полунагихъ ребятишекъ. Во дворѣ, заваленномъ, загрязненномъ и засоренномъ, съ самаго ранняго утра до поздней ночи, взрослые бѣгали, суетились, бранились, кричали, а дѣти ревѣли, пищали и дрались. Окна нашей жалкой квартиры выходили во дворъ. Особенно чистымъ воздухомъ наше подворье тоже не щеголяло. Мать моя, привыкшая къ чистому сельскому воздуху, къ нѣкоторому комфорту и опрятности, была въ отчаяніи отъ этого вонючаго Содома. Она плакала въ ряду нѣсколько дней и вымещала свой гнѣвъ на отцѣ и на насъ. Отецъ былъ угрюмѣе обыкновеннаго: онъ сознавалъ горестное положеніе своей семьи, но помочь — было выше его силъ.

Человѣкъ ко всему привыкаетъ; и мать и всѣ мы привыкали постепенно къ жалкому нашему положенію.

Я страдалъ невыразимо. Не отъ квартиры, не отъ тощихъ обѣдовъ, не отъ ночлеговъ на сыромъ, холодномъ, земляномъ полу, не отъ еврейскаго гама, стоявшаго на дворѣ цѣлые дни; нѣтъ, къ этому я уже привыкъ: я страдалъ оттого, что не мотъ выйти со двора, не могъ освѣдомиться о Руниныхъ, а, выйти я, не могъ по весьма простой причинѣ: моя обувь совершенно развалилась, да и остальныя лохмотья, покрывавшіе меня, тоже близки были къ совершенному разложенію. Показаться на улицу въ такомъ видѣ, особенно представиться моимъ опрятнымъ, изящнымъ друзьямъ, не было никакой возможности. Я порывался нѣсколько разъ попросить отца помочь моему горю, но не рѣшался, потому что по частымъ, суровымъ взглядамъ, бросаемымъ отцомъ на мое жалкое облаченіе, я видѣлъ, что онъ самъ хорошо понимаетъ, въ чемъ дѣло. Мать до того была поглощена собственнымъ горемъ, что, казалось, забыла о моемъ существованіи. Приходилось терпѣть и ждать.

Наша бѣдная квартира, лишенная почти самой необходимой мебели, состояла изъ трехъ небольшихъ комнатокъ, мрачныхъ, низкихъ и отчасти сырыхъ, изъ небольшой конурки, исправлявшей должность кухни, и кладовки для дровъ. Эта кладовка, игравшая благодѣтельную роль въ моей жизни, граничила съ самыми благоухающими мѣстами нашего еврейскаго подворья. Одна изъ трехъ комнатъ нашего жилья служила спальней для родителей; остальныя двѣ комнаты днемъ были залой, гостиной, кабинетомъ и столовой, а вечеромъ превращались въ дѣтскія, гдѣ дѣти валялись гдѣ и какъ кому было угодно, на полу. За дѣтьми никто не надзиралъ: служанки мы не имѣли, а мать и Сара, день и ночь возились на кухнѣ; имъ было работы вдоволь, чтобы кормить безостановочно цѣлую семью. Надобно было и на рынокъ бѣгать, и печи топить, и дровъ натаскать. Послѣднюю обязанность я, добровольно, взялъ на себя, изъ жалости къ матери и сестрѣ. Такимъ образомъ, я имѣлъ случай познакомиться съ кладовкой, которая, впослѣдствіи, сдѣлалась моимъ любимымъ уголкомъ.

Я по цѣлымъ днямъ предавался праздности. На меня никто не обращалъ вниманія. Отецъ дни и вечера возился въ подвалахъ съ откупными бочками и шкаликами, а прійдя домой, усталый и убитый своимъ рабски-зависимымъ положеніемъ, онъ тотчасъ ложился спать, иногда и не посмотрѣвъ на свое чадо, и не отвѣчая на жалобы и упреки жены. Мать раздражалась съ каждымъ днемъ все больше и больше. Дѣти, получавшія отъ нея толчки и пинки на каждомъ шагу, боялись и сторонились отъ нея. Я и сестра, какъ болѣе взрослые, особенно чувствовали это плачевное положеніе въ родительскомъ домѣ. Сестра часто мнѣ говаривала:

— Что это за жизнь? чего они злятся и мучатъ дѣтей? Я, кажется, цѣлые дни работаю какъ послѣдняя служанка, а кромѣ брани ничего не слышу. Я охотнѣе пошла бы куда-нибудь служить къ чужимъ, чѣмъ терпѣть такимъ образомъ въ собственной семьѣ.

— Ты, Сара, хоть въ цѣломъ ситцевомъ платьѣ, а я… завидовалъ я сестрѣ.

— Я отдала бы и платье и башмаки, лишь бы меня не бранили напрасно.

— А меня развѣ не бранятъ?

— Ты — другое дѣло.

— Какъ, я — другое дѣло?

— Ты, Сруликъ, заслуживаешь.

— Чѣмъ это?

— Ты никогда не вспомнишь о молитвѣ, пока маменька не напомнитъ; за то тебя и бранятъ.

— Увидѣлъ бы я, какъ молилась бы ты въ моемъ положеніи.

— Въ какомъ это положеніи?

— Ну, этого тебѣ не понять.

Сара пожимала плечами. Я намекалъ на свою одежду и обувь, разрушавшія мою мечту повидаться съ друзьями. Я зналъ, что Сара усвоила себѣ всѣ предубѣжденія матери, а потому боялся откровенничать съ нею, чтобы она какъ-нибудь не проболтнулась о Руниныхъ при матери. Я зналъ, что вспомнивъ исторію моихъ пейсиковъ, мать сразу и навсегда отрѣжетъ мнѣ всякій путь къ моимъ развратителямъ. Мать моя была въ полномъ смыслѣ слова фаталистка. Настоящее жалкое наше положеніе она приписывала карѣ небесной за прошлые грѣхи отца. Чтобы умилостивить Іегову, она стала обращать вниманіе на самыя мелкія, незначительныя обрядности, и глазами аргуса слѣдила за поступками отца и за моими. Тому доставалась на долю супружеская голубиная воркотня и домашнія сцены; мнѣ — болѣе осязательныя доказательства нѣжности. Моя жизнь сдѣлалась невыносимою. Днемъ я съ нетерпѣніемъ дожидался вечера, чтобы забыться сномъ, но вскорѣ и этого блага лишился. Праздность и жизнь безъ движенія и воздуха дурно вліяли на мое, и безъ того подорванное здоровье. Я страдалъ отсутствіемъ аппетита, и въ юные годы познакомился уже съ безсонницею. Вдобавокъ, тоска объ Руниныхъ снѣдала меня, желаніе увидѣться съ ними сдѣлалось чуть ли не маніей, преслѣдовавшей меня неотвязно, какъ днемъ, такъ и ночью.

Въ одну изъ подобныхъ страдальческихъ ночей, я услышалъ изъ спальни моихъ родителей слѣдующій разговоръ (я спалъ на полу въ сосѣдней комнатѣ. Внутреннихъ дверей въ комнатахъ не полагалось. Въ еврейскихъ жилищахъ