2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 42

Вот почему мне остались только поцелуи, наблюдения за летящими звездами <…> и три сестры, джигитующие на моих, увы, уже безвредных коленях”.[444]

А между тем в 1922-м уже начался роман Ильфа с молодой художницей Марусей Тарасенко, тоненькой, изящной семнадцатилетней девушкой с огромными глазами. Ильф был тогда “высок, худ, на лице его остро выступали скулы”[445], – вспоминал Арон Эрлих.

Сначала Мария познакомилась со старшим братом Ильи, художником Михаилом Файнзильбергом, потом обратила внимание на Ильфа. Чувство было взаимным. Но одесские писатели один за другим покидали родной город, чтобы сделать карьеру в Москве или Петрограде. Уезжал и Ильф – 7 января 1923-го. Накануне, вечером 6 января, они прощались.

Тарасенко и ее подруги создали свой “Коллектив художниц”, по аналогии с “Коллективом поэтов”, арендовали для студии большую квартиру на Преображенской улице. У Маруси была там своя комната.

“Когда я прошла ряд больших комнат и пришла в красную небольшую, где мы встречались, тотчас раздался стук в дверь. Это стучал Иля. <…> Я разожгла маленькую железную печку, она раскалилась докрасна, и сидели с ним до двенадцати часов в этот январский холодный одесский вечер, потом он ушел”.[446]

Роман не прервется: они целый год будут писать друг другу. Впрочем, в мае 1923-го Ильф ненадолго приедет в Одессу. Маруся будет ездить в Петроград, где училась живописи, через Москву. Но большую часть 1923-го они будут лишь обмениваться очень нежными письмами.

“Милая моя девочка, – писал он ей, – разве Вы не знаете, что вся огромная Москва и вся ее тысяча площадей и башен – меньше Вас”.[447]

“Что мне Москва? Это ничего, это только чтобы заслужить тебя. Только”.[448]

Прямо-таки Хафиз, который хотел отдать Самарканд и Бухару за родинку возлюбленной. Девушка отвечает ему столь же нежно:

“Иля, Родной мой, только любите меня, Марусю.

Любите меня, мой хороший.

Пускай нам будет хорошо.

Я так хочу этого. Так хочу.

Вы ведь тоже.

Правда?”[449]

Почтальон приносил письма Маруси в Мыльников переулок и кричал: “Катаеву!”. Катаев “из красной квадратной передней” в свою очередь кричал Ильфу: “Иля, вам!”.[450]

Наконец, Маруся переехала в Москву. Мечты сбылись.

“Мы очень любили друг друга, мы проводили вместе много ночей, но мы не были мужем и женой, пока я не приехала в его маленькую, как телефонная будка, как говорил Булгаков, комнатку в Чернышевском переулке”[451], – вспоминала Мария Тарасенко. Это была та самая комната при типографии газеты “Гудок”, где был слышен каждый поцелуй, шепот и даже “звук упавшей на пол спички”[452].

За фанерной стенкой жил Юрий Олеша. Он деликатно молчал.

“Гудок”, Нарбут, Булгаков

В январе 1923-го Ильф из Москвы уехал в Петроград, который он в переписке называет по-дореволюционному – Петербургом. Москва показалась ему похожей на гигантский завод. Петербург был “вообще за пределами всякого воображения”. Январскими ночами мосты сверкали, “как пучок бриллиантов”[453]. Но в феврале Ильф вернулся в Москву, а в марте Катаев устроил его в газету “Гудок”, где и сам тогда работал.

Газета “Гудок” – одна из старейших в России. Она выходит с декабря 1917-го. В наши дни это ведомственная газета РЖД, а сто лет назад ее издателем был профсоюз железнодорожников. Железнодорожники, их семьи, жители многочисленных станций – это всё потенциальные читатели “Гудка”, его целевая аудитория.

Из “Записных книжек” Ильи Ильфа: “Ст[анция] Саксаульская. Зной. Всё голо. Пионеры в одних почти галстуках. Уже близко Аральское море – торгуют рыбой. «Гудок» здесь читают сразу по получении”.[454]

В начале 1920-х тираж “Гудка” 60 000, однако он не расходился, газету покупали плохо. В 1923-м тираж сократили до 53 000. Перемены начинаются с 1924 года, когда тираж вырос почти в четыре раза – 190 000. В 1925-м – 255 000. В 1926-м – 315 000. Рекордный 1927 год – 400 000 экземпляров.[455]

Но это только часть невероятного, фантастического успеха. В середине двадцатых вокруг “Гудка” формируется целый издательский холдинг. Подписчики “Гудка” могли с 1926-го по льготной цене подписаться на журналы “Железнодорожник”, “Рабкор-железнодорожник”, “ежемесячный журнал путешествий, приключений и научной фантастики «Всемирный следопыт»”, “ежемесячный научно-популярный журнал «Искры науки»”[456], иллюстрированный “литературно-художественный журнал сатиры «Смехач»”.

Оксана Киянская и Давид Фельдман связывают необыкновенные успехи “Гудка” и создание вокруг него издательского “концерна” с деятельностью Владимира Нарбута: он перестал писать стихи, “пропитанные украинским духом”, и сосредоточился на партийно-хозяйственной работе.

С 1924-го Нарбут – заместитель заведующего Отделом печати ЦК ВКП(б), возглавляет издательство “Земля и фабрика” и создает литературный журнал “Тридцать дней” (потом “30 дней”). Издательство “взял нищим, а отдал процветающим, с большим капиталом в банке”.[457] “По призванию он был издателем – зажимистым, лукавым, коммерческим”,[458] – вспоминала Надежда Мандельштам. “У него были диктаторские замашки, и свое учреждение он держал в ежовых рукавицах”[459], – писал Валентин Катаев. Иначе и быть не могло. Не за акмеистские же стихи ценили Нарбута в ЦК, а за умение руководить – редкое свойство для незаурядного поэта. В СССР, даже эпохи нэпа, он не мог развернуться в полную силу как “делец и выжига”, – говорила Надежда Яковлевна, любившая, впрочем, Нарбута. Если бы Нарбут жил в капиталистической Америке, то печатал бы “массовые тиражи любой дряни в зазывающих пестрых обложках”[460] и стал бы миллионером. Правда, и в СССР до 1928 года карьера его складывалась прекрасно. При этом в быту был скромен. На работу в издательство и в ЦК ездил не на персональном автомобиле, а на трамвае, “цепляясь за поручни единственной рукой”[461]. А трамваи в Москве тех лет были почти всегда переполнены.

Оксана Киянская и Давид Фельдман считают, что именно Нарбут высокими гонорарами привлек в “Гудок” писателей, составивших славу русской советской литературы. Но Нарбут в Отделе печати ЦК – с 1924-го. Валентин Катаев, Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Булгаков пришли в редакцию “Гудка” раньше. Все они – пока мало кому известные фельетонисты. Слава придет к ним в середине-второй половине двадцатых. Хотя Катаеву и Олеше, знакомым еще по Одессе, Нарбут и в самом деле мог составить протекцию.

“Он принадлежал к руководящей