Надежда: Автобиография - Хорхе Марио Бергольо Страница 40

стояли дыбом, лица распухли, губы отвисли, обгоревшие руки, с которых слезала кожа, вытянуты вперед, – рассказывала госпожа Йосико Кадзимото. – Никто на свете не может даже представить этот ад. В последующие дни трупы начали разлагаться, белый дым окутал все вокруг и Хиросима превратилась в один огромный крематорий. Я долго не могла избавиться от этого ужасного запаха, въевшегося в тело и одежду…» Через три дня по дороге домой девочка случайно встретила отца. Он искал ее три дня и три ночи без сна и отдыха, уже не надеясь увидеть живой. Они бросились друг другу в объятия. Йосико была безмерно счастлива снова обнять отца… Но вскоре у него горлом пошла кровь и он умер. За ним последовала и мать после долгой борьбы с лучевой болезнью. Радиация не пощадила и дочь, которой предстояло пройти долгий мучительный крестный путь борьбы с раком.

Эти истории и места должны заставить нас осознать, какую боль мы, люди, способны причинять друг другу. И вместе с тем наполняют надеждой на лучшее будущее. Никто, особенно в атомный век, не имеет права закрывать глаза на руины культуры, неспособной к диалогу. Мы обязаны извлекать уроки из истории и не можем допустить, чтобы новые поколения забыли о случившемся. Эта живая память должна стать гарантией и стимулом для построения более справедливого будущего, помогая передавать из поколения в поколение: «Nunca más!»[108] Никогда больше войн, никогда больше грохота оружия, никогда больше таких страданий!

Использование атомной энергии в военных целях – преступление не только против человека и его достоинства, но и против самой возможности будущего в нашем общем доме. Это так же аморально, как и обладание ядерным оружием. За это нас будут судить. Новые поколения восстанут как судьи нашего провала, если мир окажется лишь пустым звуком, а не станет реальностью, воплощенной нашими действиями среди народов земли. Запасов имеющегося в настоящее время ядерного оружия хватит, чтобы уничтожить планету четырежды за год, а химического оружия достаточно, чтобы истребить все человечество 5000 раз. Любое оружие не просто вестник смерти – оно еще и показатель несправедливости. А несправедливость – это порочный корень нищеты. Невозможно говорить об оружии, обходя стороной чудовищную несправедливость, которую оно порождает и защищает, давая привилегии немногим за счет большинства. Беженцы, теснящиеся на кораблях, взывают о помощи, ищут спасения, не зная, какие порты их примут, – и это в той самой Европе, которая охотно открывает свои гавани для судов, груженных высокотехнологичным и дорогостоящим оружием, способным сеять разрушения, не щадя даже детей. В мире, где миллионы семей живут в нечеловеческих условиях, деньги, потраченные на производство, модернизацию, содержание и торговлю все более смертоносным оружием, и состояния, нажитые на этом, – непрекращающееся преступление, вопиющее к небу. Как и карьеры, включая политические, которые строятся и крепнут на этой торговле. Если мы закрываем на это глаза, то все разговоры о мире – чистое лицемерие.

Мы должны помнить, держаться за руки и защищать. Защищать каждую жизнь, признавая ее священное и неприкосновенное достоинство. В этих нравственных императивах заключен урок Хиросимы. Урок, который далек от утопии. Наоборот: это культурный, социальный и политический реализм. Он созвучен чаяниям миллионов людей по всему миру. Созидательный путь диалога, пусть даже изнурительно трудный, – единственное противоядие от разрушительного безумия, которое мы познали и продолжаем познавать.

Этот урок находил отклик в моем детском сердце, и мне предстояло усвоить его заново 74 года спустя.

В 1963 г. я остался на родине. Меня направили преподавать в качестве мaestrillo – так называют иезуитов-стажеров. По образованию я был химиком-технологом и рассчитывал, что буду вести математику или физику, но вместо этого стал преподавателем гуманитарных дисциплин. Справился, надеюсь, неплохо, во многом благодаря знаниям, полученным в Чили.

В первый год я сосредоточился на классической испанской литературе – от Гонсало де Берсео (XIII в.) до «Песни о Сиде» (Cantar de mío Cid), величайшего испанского эпоса, который со Средневековья разносили по свету менестрели и странствующие поэты.

Затем расширил программу и добавил аргентинских авторов, в том числе современных: литература гаучо, Мария Эстер Васкес, Леопольдо Маречаль, Борхес и др. Мне нравилось, что мои ученики могут изучать то, что их по-настоящему интересует. Это была эпоха The Beatles, и четверо учеников решили создать свою группу. Они сами сочиняли музыку и тексты. Группа называлась Shouters («Крикуны»). Театральные постановки всегда занимали важное место в жизни Колледжа Непорочного Зачатия. Там учились только мальчики, а в выбранной в тот год пьесе – поэме уругвайского писателя Хуана Соррильи де Сан-Мартина – были женские персонажи. Раньше все пьесы ставили без женских ролей, даже если приходилось серьезно переделывать, калечить произведение. Иногда, что еще хуже, женские роли исполняли мальчики. Мне это казалось обеднением и унижением как самой реальности, так и женского образа. Поэтому мы пригласили матерей и сестер наших актеров, и спектакль удалось поставить в первозданном виде, так, как он того заслуживал.

А еще меня радовало, что дети не просто изучают литературу, но и пробуют создавать собственные произведения. Я часто говорю, что в процессе обучения и воспитания необходимо сохранять баланс двух реальностей: зоны комфорта и зоны риска. Образование всегда предполагает определенный дисбаланс, и все же нужно находить правильную пропорцию между этими противоположностями. Мы двигаемся вперед, только если осознаем, что нам чего-то недостает, а иначе стоим на месте. Вот та пропорция, которую нужно находить каждый раз: с одной стороны, опираться на все, что уже приобретено и усвоено, то есть на зону комфорта, с другой – исследовать зону риска, которая должна быть соразмерной, и отваживаться выходить за пределы привычного и известного. Без риска не продвинешься вперед. Но и бросившись в пропасть, далеко не уйдешь.

Я очень любил этих 16–17-летних ребят, моих учеников. Они никогда не были мне безразличны. И я благодарен им за все, что они для меня сделали.

Преподавание стало для меня ценным опытом, причем двусторонним, потому что учить других – значит одновременно учиться самому и быть достаточно открытым для нового и неожиданного.

В Санта-Фе я провел два года, а затем, в 1966 г., вернулся в Буэнос-Айрес в качестве префекта четвертого курса и преподавателя литературы и психологии в Колледже Спасителя. После этого, с 1967 г., я на три года снова стал студентом – изучал теологию в Высшем колледже Святого Иосифа до получения степени лиценциата в 1971 г.

Это было время Второго Ватиканского собора, открывшегося в октябре 1962-го и завершившего работу в декабре три года спустя. На Церкви в Аргентине тоже сказывались общие противоречия и надежды, прогресс и отсталость. Даже в теологии ощущались эти контрасты. Преподаватели догматического богословия пытались открыться новому духу, библеисты шли в ногу со временем или даже