Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 40

— Вот. Возьмите, пожалуйста! И можете приходить еще.

Мы забираем коробки, хором благодарим Серафима и пятимся к двери.

Но ходили мы в аптеку не только за коробками. Мы часто приносили туда сдавать пузырьки и флакончики. Насобираем их, перемоем и несем. Входим опять на цыпочках. Пол в аптеке покрашен желтой краской и до того чист, что даже ступать на него боязно. В ясный день солнечные зайчики играют на полу.

Мы выстраиваем пузырьки на краю прилавка и терпеливо ждем, когда Серафим освободится и к нам подойдет. И как только он скажет: «Я вас слушаю», — мы тут же подталкиваем к нему посуду. Он внимательно осмотрит каждый пузырек, сосчитает и выдаст нам денежную сумму, как он называл деньги, и не обманет — не такой он человек!

Нынче пожаров почти не было, но дежурства продолжались, потому что лето опять стояло сухое и ветреное, для пожаров самое благоприятное. Мы возвращались от часовни. Танька Исупова колотушила. Верка Князева и наша Галка вместе с Танькой шли впереди. Семка плелся за ними. Лизка помахивала рукой, в которой была зажата ситцевая косынка, другою обняла меня за плечи и тихо, с печалью пела:

Под частым разрывом гремучих гранат

Отряд коммунаров сражался.

Под натиском белых, наемных солдат

В расправу жестоку попался…

Генка и Ленька пинали камешки, слушали Лизкину песню.

По линии прогромыхал товарный поезд. Когда он скрылся за поворотом, на подходе к мосту, сделалось еще тише, и песня полилась еще звучнее и печальнее.

Пред ними тут вышел старик генерал,

Свой суд объявил беспощадный.

И всех коммунаров он сам подвергал

Жестокой, мучительной казни.

— Самого бы, гада, так! Понравилось бы? — не удержался Генка.

Лизка смолкла. Разговор после печальной песни не клеился.

Посидели недолго возле ручья, поговорили и направились дальше, в сторону станции. Танька оглянулась на аптекарский дом и сказала:

— У Серафима вон печка топится. — Поежилась и сунула мне в руку колотушку. — На.

— Че мелешь? Кто по ночам печи топит? — взъелся Генка. У него отчего-то вдруг испортилось настроение. Помолчал, поцарапал бородавку над глазом и уже раздумчиво добавил: — Хотя могут и топить. Днем-то опасно: погода жаркая стоит…

Я, постукивая колотушкой, перепрыгнула через ручей и еще раз, уже внимательней, посмотрела на двухэтажный дом, где аптекарь Серафим да Бобалиха живут. И вижу: дым-то не из трубы идет, а из-под крыши.

— Ребята, Серафим горит!

Все растерялись, слова выговорить никто не может. Раньше других опомнилась Лизка:

— Будить всех надо! Поднимать! Чего стоите? — Лизка подтолкнула Таньку: — Папку буди! — а сама помчалась к исходившему дымом аптекарскому дому. Она вмиг оказалась у калитки, подергала, подергала ее — не открывается, перемахнула через загородку, зацепилась платьем — рванулась — и вверх по лестнице.

Лизка била в дверь кулаками, пинала ее и истошно кричала:

— Серафи-и-им! Дом ваш горит! Серафи-и-и-им! Пожар ведь, Серафи-им!

Мы ринулись по сторонам, барабаним в двери, в окна, блажим не своими голосами:

— Ечмена-то кладь! Да что же это такое, что за напасти? — выбежал из ограды дядя Егор. Он, взлохмаченный, без фуражки, в нижней рубахе, не заправленной в брюки, припадая на деревянную ногу, быстро запрыгал вдоль линии в темноту, к станции — требовать паровоз с водой.

Костя-околыш в тапочках на босую ногу, широко раскинув руки, мчался под гору, на конный двор — распорядиться, чтобы коней запрягали и воду бы в бочках везли. Пока мы обежали всех соседей, дом уже взялся огнем. Пламя охватило углы и ломкими желто-фиолетовыми языками лизало прокопченные бревна. Народу уже набралось много. Шум стоял невообразимый, и светло на улице сделалось, как днем. Нет, не как днем, а будто тысяча ламп была зажжена и освещала далеко всю округу.

— У-у-х, как пластает! — выдохнул Ленька и побежал уж было к горящему дому, но мать остановила, подала ему в руки половики, которые от праздника до праздника лежали у Ольги под матрацем. Ленька залез на крышу сеновала и стал застилать ее половиками: на сеновале-то сено еще осталось, если вспыхнет — всей улице несдобровать! Головешки далеко разлетаются, искры и того дальше.

Антон с Ольгой наперегонки таскали из ключа воду, подавали Леньке ведра с водой, и он поливал ею разостланные половики.

Дом аптекарский полыхал вовсю. Близко уж подбежать нельзя: искры падают и глаза от дыма щиплет. Лизка протиснулась сквозь толпу вперед. Я — за ней. За мной Галка с Танькой продираются. Крики и рев все сильнее. Собаки Бобалихи воют.

Лизка руками оттеснила нас немного назад и неожиданно ринулась к дому в ту сторону, откуда доносился собачий вой.

— Ли-и-и-з-а-а! — почему-то шепотом крикнула я. Но Лизки уже не было видно. — Ли-и-зка-а! — заревела я. — Куда ты? Сгоришь ведь!.. — Но голос мой терялся среди криков и шума.

Фаина Блинова молча пробиралась меж людьми к горящему дому с полными бадьями на коромысле. Ее толкали. Вода расплескивалась, но Фаина упорно пробивалась вперед. Ни слова не говоря, она вылила воду в бочку и снова направилась к колодцу.

Появилась тетя Нюра Исупова. Юбка ее подоткнута за пояс, видны грязные голые колени. Она как мыла в поликлинике полы, так и прибежала. Отмахиваясь от дыма и раскаленного воздуха, она потопталась около дома, поохала, но тут увидела нас, оглядела каждого по очереди:

— А Лизка где? Лизавета?..

Я не знала, что ответить тете Нюре. Она взяла Таньку за плечи и подтолкнула в спину — прочь от пожара.

— Айдате, айдате отсюдова! — поворачивала и подталкивала нас в спины тетя Нюра, и тут же принялась подхватывать на лету и оттаскивать узлы и подушки.

В сумятице этой гремел, терялся срывающийся на хрип голос Кости-околыша. Он пытался навести порядок, чтобы люди не мешали лошадям с бочками подъезжать ближе к дому.

Из окна первого этажа метнулась фигура в белом, длинная, тощая, переломившаяся под тяжестью.

«Да это же Серафим! — ахнула я. — Добро спасает. И добро-то аптечное!»

Серафим отбежал от дома, поставил на землю коробку, доверху набитую коробочками да пакетиками, перевел дух и снова в дом ринулся. Мы не успели еще опомниться, а Серафим уже другую ношу тащит. Халат сажей перепачкан, дымится весь. Под халатом кальсоны белеют, и тесемки развязались,