Пирин мой - Евтим Евтимов Страница 4

на вечные времена несутся Беласица и Славянка, Родопы и Огражден, Рила и Беровские горы. Я слышу громоподобный топот под небом моего края и кричу им: куда летите, куда спешите, мои любимые горы? Куда ведешь их, старый воевода Пирин? Над вершинами не облака плывут, а развеваются, путаясь высоко в небе, серебряные гривы. Снова спрашиваю я Пирин, куда ведет он эту горную конницу? Молчит Пирин, только далекое эхо отозвалось откуда-то из глубины веков:

— К твоему сердцу!

Я ношу эти горы в своем сердце. Пирин-гора, с ее реками и бурями, деревьями и легендами, вся уместилась в нем. Пусть же она живет в моем сердце, согревает меня, придавая мне силы. Здесь лучше всего я понял слова Ивана Вазова о Пирин-горе:

«Поднимешься ли вон туда, на снежную вершину, что упирается в небо, увидишь, как простираются вдаль и вширь другие долины и горы, и Струма, и Вардар, и прекрасные картины Македонии; а к югу — вершины святогорские, за ними — Белое море{3}, а глянешь вверх — увидишь бога!»

Я посмотрел вдаль. Где-то там, над облаками, вырисовывался силуэт большой горы. Я видел бога — белела гора, колыбель моих песен. Протянув руки, я прошептал:

— Пирин мой!

Вот уже сколько лет его эхо не замирает в душе моей, а только усиливается. И мне кажется, что так будет всегда, пока я жив. И когда меня не станет.

3.

24 мая 1978 года. Я ехал поклониться могиле первоучителя Кирилла. В памяти всплывали дошедшие до нас из глубин истории его слова, они звучали во мне с новой силой.

Я подъезжал к Вечному городу.

Рим дал о себе знать сначала теплым дыханием, потом стройными пиниями, взбегавшими вверх по холмам. Но настоящий Рим, легендарный Рим я увидел, проходя мимо его руин, которые, казалось, говорили в своем безмолвии:

— Мы Рим, Рим твоих мыслей.

По этому мрамору ступала величественная история, в этих катакомбах она отсчитывала свои шаги, застывшие руины Колизея слышали крики гладиаторов. Я ходил старыми римскими дорогами, время не пощадило их, заглядывал в богатые дома-галереи, переступал пороги знаменитых кафедральных соборов, стремясь открыть для себя все то, о чем слышал и читал. Где проходил Микеланджело, где останавливался в поисках модели, чтобы украсить столицу Италии и всю землю такими скульптурами, которые переживут время? Под какой аркой стоял Леонардо да Винчи, неспокойный дух которого, воплощенный в гениальных творениях, спустя века волнует планету? Где Тициан и Веронезе, Бернини и Боттичелли, на какой римской площади они находили прообразы своих бессмертных созданий? Где покоятся мощи тех поэтов древности, что прошли костры и гильотины, чтобы спустя века воскреснуть в душе поколений?

Над Ватиканским государством, в сердце итальянской столицы все так же величественно возвышается собор Св. Петра. Все так же высоко стоят мраморные скульптуры, напоминая о величии искусства, о том, что если камень вечен, то только потому, что бессмертны образы, изваянные из него.

Это было 24 мая 1978 года. Я шел древним городом, пытаясь проникнуть в его тайны, а где-то глубоко в сознании звучали слова — такие далекие и такие близкие. Они летели ко мне через равнины, преодолевали горы, чтобы превратиться в гимн:

«Иди, народ мой возрожденный, К грядущему вперед иди!»

Там, у меня на родине, сейчас пели этот гимн, сложенный в честь наших первоучителей, двух славянских братьев Кирилла и Мефодия. Пел этот гимн и я. В моем краю, под небом Пирина и Беласицы, празднично нарядные дети собирали сегодня на полях цветы и украшали ими транспаранты, сплетали венки для своих школ, где они буквами, начертанными когда-то Кириллом и Мефодием, писали на своем родном болгарском языке. Ребенком я рано выходил в этот день из дома, чтобы поклониться их образам, как поклоняются святым, подарившим людям прозрение. Моя незабвенная бабушка Елена Янева, которая закончила болгарскую девичью гимназию в Салониках, в этот день вставала перед их образами, словно перед иконой. До сих пор помню ее слова:

— Сынок, не забывай их дела. Оно свято для каждого болгарина, для каждого славянина.

Никогда не забывал я этих слов. А когда пошел учительствовать по горным селениям Огражден-горы, не только помнил ее завет, но и передавал его своим ученикам. Они приходили ко мне из бедных селений, приютившихся высоко в горах, приходили в дождь и снег, чтобы учиться болгарской азбуке, созданной двумя славянскими первоучителями.

Почему мне вспомнилось все это здесь, в Риме, именно сегодня? Может в этот день, в этом чужом для меня вечном городе, бродя его улицами, я как никогда остро чувствовал свой край? Может быть. А может, есть и другая причина. Некогда по пути сюда братья прошли Беласицу и Пирин, чтобы защитить здесь наш язык. Они шли этими каменными улицами в Ватикан, к папе, страстно желая разбить оковы догмы триязычия. Здесь, в крипте кафедрального собора Сан-Клементе покоятся мощи Кирилла, и я не мог скрыть волнения. Ведь во мне самом живет какая-то искорка зажженного им костра, и эта искорка не могла не почувствовать близости своего вечного, негаснущего начала, очага, дарящего людям свет и тепло.

Я был здесь в составе правительственной делегации, прибывшей на торжество, посвященное памяти Кирилла, а в сущности и Мефодия, хотя мощи Мефодия покоятся неизвестно где.

Было двадцать четвертое мая.

В старинном римском соборе собралось много наших соотечественников — одни приехали из Венгрии и Австрии, другие — из Канады и Австралии. У всех в руках были цветы и венки, как и по всей Болгарии в этот день.

Вместе со всеми я спустился в крипту собора Сан-Клементе, ступень за ступенью, шаг за шагом. Первое, что я увидел в глубине, была мраморная плита и саркофаг, где покоились мощи Константина Философа — Кирилла. Он был здесь, под этим камнем, отломленным от высокой скалы или исторгнутым из сердца самой земли. Невидимый, он продолжал читать свою Предсмертную молитву:

«Объедини в единодушии и создай достойных людей, которые бы думали одинаково о твоей истинной вере