Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон Страница 39

Мой друг, Джейсон, сказал мне однажды, что все детство плакал только в ванной, потому что его слезы раздражали родителей. «Будь мужчиной», – говорили они. Своего сына он пытается воспитывать иначе. Он хочет, чтобы Тайлер не боялся выражать свои чувства, поэтому пытается служить для него примером простой человеческой чувствительности и открыто демонстрирует ее перед сыном и женой. А после того, как он мне это рассказал, добавил:

– Может, я себя накручиваю, но мне кажется, всякий раз, когда я демонстрирую мягкость, моей жене, Наташе, становится не по себе. Она говорит, что хочет, чтобы я был более чувствительным, но дважды, когда я плакал перед ней или когда признавался, что мне страшно, я чувствовал, как она отстраняется.

Наташа – моя близкая подруга, поэтому я прямо спросила ее об этом. Узнав, что сказал Джейсон, она здорово удивилась.

– Поверить не могу, что он заметил, но это правда. Когда он плачет, я чувствую себя как-то странно. Мне неловко это говорить, но в такие минуты я чувствую… отвращение. В прошлом месяце он признался, что его пугает наша финансовая ситуация. Я ему сказала, что мы справимся с этим вместе, но поймала себя на мысли: блин, чувак, да соберись ты и будь мужиком. МУЖИКОМ? Я же феминистка, Господи Боже. Это просто ужасно. Бессмыслица какая-то!

Да нет, вовсе это не ужасно и смысл в этом как раз таки есть. Коль скоро наша культура и женщин в равной степени отравила коктейлем обязательной «мужественности», мы паникуем, когда мужчины выглядывают из своих клеток. И наша реакция вынуждает их пристыженно отползать обратно. Поэтому нам нужно решить, чего мы хотим: чтобы наши партнеры, братья и сыновья были сильными и одинокими или свободными и с надежным тылом. Можно даже сказать, что частью освобождения женщины является освобождение ее партнера, отца, брата или сына. Когда наши мужчины плачут, давайте не будем транслировать им посыл «не плачь», ни словами, ни намеками. Давайте найдем в себе силы позволить нашим мужчинам спокойно и последовательно выражать боль, которую причиняет жизнь, чтобы насилие не было для них единственным выходом. Осознаем свою силу, чтобы у наших мужчин появилась возможность стать слабее. И все мы – мужчины, женщины и все, кто между, или за пределами – возродим в себе человечность. Полностью.

Разговоры

Когда Тиш было девять, мы с ней вместе пошли в наш любимый книжный магазин. Внутри Тиш остановилась у стойки с журналами – целой стены, занятой обложками с моделями, каждая из которых была блондинистее и худее предыдущей. Сплошь призраки да куклы. Тиш не могла отвести взгляд. Мне по обыкновению захотелось отвлечь ее, поторопить, пройти это все поскорей. Но от этих «посланий» так просто не отвяжешься, они ведь повсюду. Мы или бросим детей на амбразуру, и пусть сами с этим разбираются, или проделаем этот путь вместе с ними.

Я положила руку на плечи Тиш, и какое-то время мы вместе молча разглядывали обложки.

Я: Интересно, правда? Что они рассказывают о том, каково это – быть женщиной?

Тиш: Думаю, что женщины должны быть очень худыми. Сильно краситься, носить высокие каблуки и почти не носить одежду.

Я: Что ты по этому поводу думаешь? Оглядись. Женщины в этом магазине похожи на них?

Тиш огляделась. Рядом с нами поправляла книжки на стеллаже седая сотрудница магазина. Возле стенда с историческими книгами латиноамериканка листала какое-то издание в мягкой обложке. Сильно беременная молодая женщина с синими и коротко стрижеными волосами препиралась с малышом, который крошил печенье.

Тиш: Нет. Совершенно не похожи.

Когда мы вернулись домой, Тиш убежала к себе в комнату. Пятнадцать минут спустя она открыла дверь и прокричала с верхнего этажа:

– МА! А КАК ПИШЕТСЯ СЛОВО «ПЕТИЦИЯ»?

Я решила погуглить. Непростое словечко.

Чуть позже она спустилась на кухню, помахивая самодельным постером. Кашлянула и принялась читать:

СПАСЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Дорогой мир, эта петиция призвана показать, что я, Тиш Мелтон, твердо убеждена, что глянцевые журналы не должны показывать, что внешняя красота важнее внутренней. Потому что это не так. Я думаю, журналы должны помещать на обложки сильных, добрых, смелых, заботливых, уникальных женщин с самыми разными прическами и фигурами. ВСЕ женщины заслуживают РАВНОГО отношения.

Как же мне понравилась ее идея. А ведь и правда, равноправия с мужчинами еще недостаточно. Очень важно добиться и равноправия друг с дружкой.

Я не могу накрыть своих детей защитным куполом и уберечь от всей той лжи, которую им будет скармливать мир о том, что значить быть настоящей женщиной или настоящим мужчиной. Но я могу научить их, как подвергать культуру критике, а не просто бездумно потреблять все, что она предлагает. Могу научить их распознавать эту ложь и злиться на нее, а не просто проглатывать и молча страдать.

Двенадцатилетняя я: Вот она, значит, какая – настоящая женщина. Ну ладно, попытаюсь ею стать.

Двенадцатилетняя Тиш: Вот она, значит, какая – ложь про женщин. Ну ладно, разоблачу.

Тиш: Чейз хочет, чтобы я ходила в тот же кружок, в который и он ходил в моем классе. А я не хочу.

Я: Так не ходи.

Тиш: Но я не хочу его разочаровывать.

Я: Слушай, всякий раз, как придется выбирать, кого разочаровать – себя или кого-то другого, разочаруй другого. Я бы даже сказала, что это твоя обязанность в жизни – разочаровать столько людей, сколько потребуется, чтобы не разочаровать себя.

Тиш: Даже тебя?

Я: Меня – особенно.

Восьмилетняя Тиш: Я не нравлюсь Кери.

Тридцативосьмилетняя я: Почему? Что случилось? Надо подумать, как это исправить.

Двенадцатилетняя Тиш: Я не нравлюсь Саре.

Сорокадвухлетняя я: Ну и ладно. Это факт, а не проблема, всем не угодишь.

Двенадцатилетняя Тиш: Согласна.

Леса

Моя подруга Мими пожаловалась мне, как сильно ее тревожит, что ее сын-подросток вечно запирается у себя в комнате и что-то делает с телефоном.

– Думаешь, он смотрит порно? – спросила я.

– Нет! – воскликнула Мими. – Такого быть не может, он же еще маленький!

– Я недавно читала, что средний возраст, в котором подростки открывают для себя порно – одиннадцать лет.

– Господи, – покачала головой Мими. – Я не хочу за ним шпионить. В конце концов, это же его телефон.

– Ага, как же. Платишь за него ты. Это твой телефон, он