Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева Страница 36

Осенью тридцать третьего года начались нехватки хлеба.

Мы всей оравой с вечера занимали очередь за хлебом. И Лизка, и Генка, и все ребята в очередь ходили. Стоим, бывало, пересчетку ждем. Пересчитаемся — и по домам бежим, до следующей пересчетки. Одного кого-нибудь оставим дежурить, чтобы очередь не потерять и счетку не пропустить. Прибежим домой, скинем валенки да так, в одежонке, и повалимся на пол, где уже постлана широкая постель. Заберемся под стеганое одеяло из клинышков, теплое и такое большое, что на всех хватало (а мать говорила, что оно с поле величиной). И только угреемся, задремлем, как уж бежит наш дежурный, на пересчетку кличет.

Торчала в очереди и Бобалиха. Мало того что она и сама есть хочет, у нее же еще курицы, и собаки, и корова…

Бобалиха и после пересчетки домой не уходила, стояла как вкопанная, с людьми разговаривала мало, думала о чем-то своем. Одни жалели Бобалиху: мол, старость не радость, а когда еще и детей нету, и позаботиться некому, и пожалеть, собаки одни… Другие проклинали Бобалихиных собак, будто они были повинны в том, что люди с голоду маются.

А она стояла и стояла, не ругалась, не оправдывалась, не сердилась. Она ждала, когда рассветет, ждала, когда откроют магазин, ждала, когда ее очередь подойдет.

Мы робели под ее угрюмым взглядом, но, верно, оттого, что она была такая беззащитная и добрая, все больше проникались к ней жалостью и придумывали, как бы ей помочь чем-нибудь.

И опять все придумал Генка. Однажды, когда началась пересчетка, он неожиданно втиснулся в очередь перед старой учительницей, и ему химическим карандашом черкнули на руке номер. Когда счетчики дошли до нас, Генка уже стоял на своем месте и подставлял руку, чтобы получить номер. Ему и на другой руке размашисто написали номер, уже его собственный. После, когда Генка втиснулся перед Бобалихой и оказался у прилавка, он не протянул продавцу деньги, а заявил: «Нам на двоих», кивнув на Бобалиху.

Парни, Коля и Володя, в эту зиму оставили школу, поступили в железнодорожное училище в областном центре и уехали. В училище содержали на готовом питании и выдавали казенную форму. Мать поначалу очень расстраивалась, украдкой плакала.

— Все дома. Все вместе, — говорила она, — а парни — как в поле отсев… Каково им там?

Отец, конечно, тоже переживал, но виду не показывал.

— Вместе не пропадут, — старался он успокоить мать. — Даже хорошо, что они вместе. Парни старательные, толковые и своего добьются.

Вскоре парни приехали на побывку, в форменных шинелях и шапках. Они весь день помогали отцу по хозяйству, будто истосковались по домашней работе. А во время еды и вечером рассказывали про свое житье-бытье на новом месте и про ученье.

К середине зимы с хлебом стало вовсе плохо. Мы все время хотели есть. Мать варила жидкую похлебку и пекла хлеб из овсяных отрубей наполовину с картошкой. Караваи получались тоненькие, очень тяжелые, все в трещинах.

Мать разломит каравай, похожий на лепешку, и даст по куску каждому. Мы едим эту липкую и очень колючую лепешку, запиваем чаем, подбеленным молоком. Через силу съедали мы эти маленькие кусочки, выходили из-за стола ни сытые, ни голодные и все недоумевали: отчего это она сразу разучилась стряпать пышные, запашистые караваи?

Тогда нам часто вспоминалось другое время, другая зима.

Вспоминалось, как спим, бывало, на печке. В школу не идти — выходной или каникулы, а проснемся, как на грех, ни свет ни заря. Лежим, помалкиваем, угревшись на печи, слушаем, как в трубе завывает, да потихоньку из-под занавески выглядываем.

На кухонном столе чайное полотенце вдвое раскинуто, и мать на него оладьи со сковородки сбрасывает. Рядом блюдце с топленым маслом да чашка эмалированная, большая, полная тертого мороженого молока. Лежим, поглядываем, слюнки глотаем. И только мать крикнет: «Робята, вставайте! Завтрикать айдате!..» — я да Галка по приступкам слезаем, парни с печки сразу на пол спрыгнут и первыми к умывальнику сунутся. Нинка слезает последняя и, пока слезает, все кричит: «Меня подождите! Ой, меня подождите!» А Васютку мать сама ссаживает.

Ополоснемся маленько — и за стол!

И пошла работа! Только носами шмыгаем, а разговаривать или смеяться уж некогда. Гора оладий все уменьшается, тает.

Мать, разрумянившаяся от жара, счастливая, платок на ухо сбился. Она крутится со сковородником от печки к столу и обратно, сбросит со сковородки оладьи, посмотрит на нас и заприговаривает:

— Ешьте, ешьте, робята! Вот горяченькие, мягонькие… А то вспоминалось, как мы редьку с квасом хлебали из общей чашки.

— Ешьте, ешьте! Красивыми, здоровыми да румяными станете! — опять наговаривает мать.

И мы едим. Уж слезы из глаз текут, а мы все едим: красивыми да красными быть охота. И кто-нибудь не удержится, спросит:

— Я уж красный маленько?

— Как не красный? Красный! — улыбается мать. А то бывало и так: вечер уже, а спать еще рано. Мать и скажет кому-нибудь из старших:

— Полезай-ко на сеновал, принеси рябины на ужин.

Тот зажигает фонарь, забирает решето и отправляется. Принесет полное решето рябины, яркой, чуть заиндевелой от мороза, — и на стол! А на столе уж хлеб нарезан ломтями во весь каравай…

Хорошее было время.

А сейчас вот плохо. Мать как на стол собирать примется, так то и дело отворачивается да передник к глазам подносит. Отцу побольше кусок оставляли. Только что ему такой кусок после тяжелой-то смены? Съест он его, по привычке крошки на столе пошарит, выйдет из-за стола и цигарку свертывать начнет.

Как-то возвратился отец с дежурства и сказал:

— Мать, я билет выписал да отгул взял, дак мы с Клавдией съездим за хлебом, в Шабалино. Сцепщик наш один ездил, говорит, там можно хлеба купить, по килограмму в руки дают… Ден за пять обернемся. Во школу сходишь, объяснишь…

Мать устало опустилась на табуретку, смахнула тряпицей со стола и тихо спросила:

— Когда?

…И мы поехали.

В вагон едва протиснулись. Отец посадил меня между скамеек на чемодан, сам на краешке примостился. Я сидела, сидела и задремала. И увидела во сне, будто много-много гирь килограммовых из хлеба валятся и валятся к нам в чемодан. Одни ржаные, другие пшеничные. Одна хлебная гиря мимо чемодана упала. Я наклонилась, поднять ее хотела, и чувствую, как кто-то сильно схватил меня. Это отец поймал: повалилась я. Поймал и тихонько говорит:

— Проснись, проснись… Скоро приедем. Айда помаленьку к выходу пробираться.

Вышли мы из вагона почти первые. За нами, подталкивая друг дружку, все высыпали