2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 36

Английские колонизаторы в “Повелителе железа” не уступают в достоверности ни Рамашандре, ни священным коровам, ни слонам: “Давно бы так, батенька, – кисло поморщился министр. – Тут, батенька, не зонтик, а вещь посерьезнее. Дело касается Индии”.[370]

И министр отправляет на поимку Рамашандры племянника Шерлока Холмса и, соответственно, сына женоненавистника Майкрофта Холмса – Стэнли Холмса. Стэнли приезжает в Индию с фамильной скрипкой под мышкой и неизменной трубкой в зубах. Для русских литераторов первой четверти XX века прием известный: они еще до революции наплевали на авторские права Конан Дойла и сами начали сочинять истории про Холмса.

А вот и герой, без которого не обойтись, – профессор московского университета Савельев, изобретатель и владелец “машины обратного тока”, тот самый Повелитель железа. Профессор – убежденный пацифист, и потому – препятствие на пути народа Индии и всего человечества к мировой революции. Какой уж тут пацифизм!

За чтением “Повелителя железа” невольно вспоминается герой булгаковских “Записок на манжетах”:

“Выход один – пьесу нужно написать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим ее…

Я тупо посмотрел на него и ответил:

– Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта. <…>

Он ответил:

– Вы говорите пустяки. Это от голоду. Будьте мужчиной. Быт – чепуха! <…>

В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Ее немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла. <…>

За кулисами пожимали руки.

– Пирикрасная пыеса! <…>

…Вы – беллетристы, драматурги в Париже, в Берлине, попробуйте! Попробуйте, потехи ради, написать что-нибудь хуже! Будьте вы так способны, как Куприн, Бунин или Горький, вам это не удастся. Рекорд побил я!”[371]

Катаев не включил “Повелителя железа” в свое десятитомное собрание сочинений, что не удивительно. Другое дело – роман “Остров Эрендорф”, написанный почти одновременно с “Повелителем железа”. Тоже о заграничной жизни и революции, но герои хотя бы живут в относительно понятном и автору, и советскому читателю западном мире.

Некий профессор Грант предсказывает всемирную катастрофу, из-за которой все материки уйдут под воду. На поверхности останется лишь один остров в Атлантическом океане. Остров покупает за тысячу фунтов “самый знаменитый и популярный романист земного шара” Эрендорф. На спасительный остров устремляются “восемьсот миллиардеров, тысяча королей по профессии и девять королей по рождению, восемьдесят два президента, шестьсот одиннадцать профессоров, триста беллетристов, поэтов-конструктивистов, композиторов и оперных певцов, такое же количество кинорежиссеров, чемпионов бокса и шахмат, изобретателей и эстрадных звезд, не считая отборнейших экземпляров лакеев, кинонатурщиков, операторов, сыщиков, шулеров, омолаживателей и многих сотен людей других, менее почтенных специальностей капиталистического общества”.[372] В остальном мире побеждает революция. Громадный революционный флот безуспешно атакует остров, но отступает. Начинаются предсказанные профессором Грантом катаклизмы, однако под воду уходит один только остров Эрендорф вместе со всей мировой политической, финансовой и культурной элитой. В расчетах профессора оказалась ошибка из-за испорченного арифмометра.

Интересен не сюжет – интересен образ Эрендорфа. Конечно же, это Илья Эренбург, тем более что в книге упомянут фешенебельный отель “Хулио Хуренито”, названный в честь самого известного романа Ильи Григорьевича.

Эренбург в начале двадцатых стал знаменитостью. Он жил в Европе – в Берлине, в Париже, но книги его выходили в Советском Союзе, а затем переводились на французский, немецкий, английский и даже на японский. Роман “Необычайные похождения Хулио Хуренито” стал международным бестселлером. Его читали и на Западе, и в СССР. Даже Ленин успел прочесть и похвалить роман: “Хорошо у него вышло”.[373]

Свой успех плодовитый и трудолюбивый Эренбург тут же подкрепил новыми книгами. “Романы «Жизнь и гибель Николая Курбова», «Любовь Жанны Ней» можно было увидеть в руках встречных людей каждый день, – вспоминал Варлам Шаламов. – «Трест ДЕ»[374], «Рвач», «В Проточном переулке» – все эти книги читались нарасхват. Но самой популярной был сборник «Тринадцать трубок». Строчки из «Первой трубки» (о Париже) мы твердили наизусть”.[375]

Катаев только-только выбивается из нищеты и берёт первые препятствия – а Эренбург, который всего на шесть лет старше, уже европейская знаменитость. И Катаев не может удержаться от насмешки: “Я проиграл им всё. <…> Я даже проиграл им экземпляр «Треста Д. Е.» – четырнадцатое издание на одном из семидесяти пяти наречий экваториальной Африки <…>. Ей цены нет!”[376]

Поездки за границу, большие тиражи, слава – всё это пока для Катаева в мечтах. Мир принадлежит Эренбургу, а не ему. 27 июля 1924 года Валентин пишет Анне Коваленко: “Я сделался, не заметив этого, мелкой газетно-журнальной сошкой. Я за последний год – ничего не написал настоящего. Меня это так мучит, что нельзя передать <…>. Максимум, что я могу зарабатывать в месяц, – это 150 рублей – и это при невероятном напряжении (и отчаянной халтурой!)”.[377]

В московских квартирах

Труд и энергия Катаева были вознаграждены.

Ненадолго задержавшись у Андрея Соболя, он вскоре нашел квартиру.

До революции в Москве была удобная система сдачи жилья, которая позволяла не тратить лишних денег даже на газетные объявления. На дверях подъездов висели квадратные наклейки: красные – сдается квартира, зеленые – сдается комната[378]. Военный коммунизм убил этот бизнес, в первые месяцы нэпа он только-только начал оживать.

Катаев снял не комнату, а целую небольшую квартиру в Мыльниковом переулке[379], дом 4, на первом этаже. Это на Чистых прудах. Первый московский адрес Валентина Петровича, и воистину легендарный.

Катаев занимал квартиру “из двух маленьких, но настоящих и вполне благоустроенных комнат с гардинами и занавесками, с мебелью, с чайным и обеденным сервизами, даже с домашней работницей, ведавшей всем холостым хозяйством”.[380] По московским меркам двадцатых годов это было прекрасное жилье для холостого мужчины. Да и женатые были бы счастливы двухкомнатной квартире в центре Москвы.

Читатели Ильфа и Петрова помнят “комфорт” и “уют” общежития “имени монаха Бертольда Шварца”, где было слышно, как целуются соседи в комнатушке, похожей на пенал. Это не выдумка. Примерно в таких же условиях жили Илья Ильф и Юрий Олеша в доме на улице Станкевича[381]. По словам Олеши, у него была “маленькая деревянная комнатка”. По соседству, за фанерной перегородкой, “в такой же деревянной комнате жил Ильф. Это были узкие,