Дальневосточный заговор - А. Светланин Страница 35

Председатель военного трибунала фронта Антонов. Этот бритоголовый с двумя ромбами в петлицах военюрист, игравший в «добряка» и «демократа», подписал, как говорили, 700 смертных приговоров, красноармейцам и командирам

Редактор фронтовой газеты «Тревога», воспреемник заговорщика Мирина - Агамиров. Этот молодой азербайджанский еврей, интеллигентный, мягкий и безвольный был представителем центрального органа «Красная Звезда» в ОКДВА. В редакторы фронтовой газеты его выдвинул Хаханьян. Из-за покровительства последнего, главным образом, он и попал в тюрьму. Ему еще вспомнили Ланду[17]. Его «прорабатывали» (до ареста) за политическую беззубость и гнилое примиренчество газеты в период партийных конференций и за то, что однажды, как раз в эти дни, в газете ошибочно вместо портрета Маркса и Энгельса (помнится, к годовщине «Коммунистического Манифеста») был напечатан портрет... Герцена и Огарева (отчаявшийся художник редакции, напившись пьяным, сам пошел объясниться в НКВД и там, обливаясь слезами, мирно вопрошал: «Да кто их разберет волосатых?»).

Командир 26 стрелкового корпуса комдив М. Глухов. Это - старый вояка, б. унтер-офицер императорской гвардии. В дни октябрьского переворота был выборным командиром Павловского полка. На Дальнем Востоке командовал колхозной дивизией, а после ликвидации колхозных частей в 1937 году получил стрелковый корпус. Ему, как и Стельмаху, удалось дотянуть в тюрьме до войны. В войну он командовал гвардейским корпусом и был несколько раз отмечен в приказах Сталина. Где он теперь? Что-то их, «временно командированных Колымы», не видно и не слышно после войны.

Командиры и комиссары соединений: Фирсов, Цицеров, Зайцев, Мальцев, Жуков, Гайлит и др. По одному моему воспоминанию, в котором я все-таки не совсем уверен, был тогда же арестован прогремевший впоследствии в войну генерал Берзарин, командующий 5 ударной армией, первой вошедшей в Берлин, и вскоре погибший при столкновении автомашины с мотоциклом, на котором он мчался по улицам германской столицы. На Дальнем Востоке молодой полковник Берзарин занимал должность помощника начальника отдела боевой подготовки ОКДВА, а в описываемые дни июня-июля 1938 года командовал 21 Стрелковой Спасской дивизией. Коренастый, с короткими вьющимися волосами, с приятным, вызывающим доверие лицом, Берзарин по личным качествам был на-редкость скромным и милым человеком. Я совсем не знаю, как он держал себя с подчиненными в войну. Мог, конечно, и измениться...

Я, разумеется, не перечислил и сотой доли тех командиров-дальневосточников, над которыми расправился эмиссар Политбюро Мехлис и которые, большей частью, были задушены в застенке Фриновского.

Но и из тех немногих, что уцелели в страшную чистку 1938 года, не все долго здравствовали. Например, уже упоминавшийся мною раньше комдив А.К. Смирнов, благополучно выйдя из шторма чистки, исчез при таинственных обстоятельствах в первые месяцы войны, состоя командующим Харьковского военного округа, в чине генерал-лейтенанта.

Только б. начальник штаба Колхозного корпуса Г. Маландин (по всем размышлениям, много содействовавший гибели Калмыкова) до сих пор - или вернее пока что - на виду и даже в фаворе.

...К концу июля 1938 года Блюхер еще стоял, не сдаваясь, среди мертвых тел своих дальневосточников. Но секира уже была над ним занесена...

ПОЗИЦИЯ БЛЮХЕРА

Как относился к погромной деятельности Мехлиса Блюхер? Не берусь ответить, но считаю не лишним поместить здесь несколько штрихов из наблюдения за чисто внешней стороной жизни маршала в описываемое время.

Блюхер никаким образом - ни в печати, ни устно - не выразил своего отношения к миссии Мехлиса и предпринятому последним жесточайшему, перетряхиванию армии, и после приезда на Дальний Восток Мехлиса не показывался ни в одном общественном собрании. Ни разу он не спустился из своих служебных апартаментов в нижний этаж, в Большой зал штарма, где почти ежедневно, до глубокой ночи, а то и до утра, разыгрывался отвратительный фарс «партийного суда» и все новые и новые коммунисты штаба, в том числе видные сотрудники Блюхера, подставляли свои головы под нож партийной гильотины.

Но в штаб, в служебный кабинет на улице Серышева, маршал приезжал ежедневно, как обычно к 11 часам утра, в роскошном темносинем ройл-ройсе и в сопровождении двух машин Особого отдела.

Едва ли не три четверти его служебного времени в этот период были заняты привлекавшими внимание сотрудников Блюхера и острое любопытство окружения Мехлиса таинственными приемами командиров и комиссаров корпусов и дивизий, вызванных Блюхером в Хабаровск. Сами по себе эти встречи Блюхера с его генералами не составляли тайны, но разговор происходил с каждым в отдельности, с глазу на глаз, без свидетелей, и начальники соединений выходили из кабинета маршала чрезвычайно расстроенные, но с печатью молчания на устах, а иные выскакивали багровые, как из парной. Некоторых из им же вызванных комдивов Блюхер не пожелал принять.

Как правило, арест командиров и политических руководителей соединений производился спустя несколько дней после приема у Блюхера, по возвращении первых к своим частям. Мне неизвестны исключения из этого правила. Можно полагать, что Блюхер выговорил у Кремля условие, что ни один из высших чинов фронта не будет арестован прежде, чем его не допросит сам Блюхер.

Как раз в это время мне довелось, а как автору этих записок посчастливилось, иметь конфиденциальную встречу и двухчасовый разговор с одним лицом высшего политсостава Дальневосточного фронта. Этот обладатель ромбов относился ко мне доброжелательно и даже по-приятельски с давних пор; я бывал у него в доме и был близок со всей его семьей; иногда он давал мне из-под полы читать секретные бюллетени Поскребышева и стенографические отчеты пленумов ЦК. (Я не могу распространяться подробно об этом знакомстве).

Так вот, я встретился с ним в последний раз два часа спустя после его аудиенции у Блюхера и за три дня до его ареста. Мой собеседник предвидел неизбежный свой арест и просил меня об оказании кое-какой услуги его семье после его ареста.

- Если вам повезет и вы уцелеете, - добавил он саркастически.

Он ничего не рассказал о содержании его беседы с Блюхером.

- Я связан словом, - объяснил он.

Но он не скрыл, что маршал хлопотал за него перед Москвой.

- Блюхер, - сказал он, - битый час стоял у прямого провода, настаивая перед Москвой на моем переводе в один из внутренних округов, по причине неподходящего здесь для меня климата. - При последних словах он кисло улыбнулся.

- Но дело гиблое, знаю