Коротая время - Уильям Эрхарт Страница 33

После объявления, сделанного прошлым вечером, две трети студентов ушли из Клотье. Но братья Оллман, верные своему слову, продолжали играть почти до половины пятого утра для небольшой группы оставшихся. Я был уже слишком уставшим, чтобы о чём-то думать, когда мы с Пэм вернулись к ней в комнату, но проснулся в полдень с мыслью о Камбодже. Она не укладывалась в голове. Зачем? Что они надеялись получить с этого? Как можно прекратить войну, вторгнувшись в ещё одну страну? Я не пошёл на обед – я знал, что весь обеденный зал будет обсуждать вторжение; я не хотел говорить об этом.

День тянулся бесконечно долго. Время от времени я слышал приглушённые возгласы и крики, доносившиеся через открытое окно из Тарблс. Я листал одну книгу за другой, но слова расплывались на страницах, как свежие чернила во время ливня.

Перед моими глазами стояла новостная хроника: солдаты союзников катятся через французские деревни, улицы заполнены ликующими людьми; молодые девушки в платьях и пышных белых блузках, обуреваемые радостью, выскакивают из толпы и обнимают ухмыляющихся чумазых солдат, суют им в руки цветы и целуют их заросшие щетиной щеки.

Перед глазами стоял буддийский храм, который мы однажды обнаружили во время зачистки возле Подковы, разрушенный тяжёлыми деревянными ко̀злами: разведчики попарно размахивали ко̀злами, как тараном, били по стенам, пока бетонное здание, наконец, не поддалось и не пало.

Перед глазами стояла группа маленьких детей, выпрашивающих еду у конвоя, двигающегося на север к Донгха вдоль ДМЗ на операцию «Ланкастер»; их узенькие азиатские глаза вдруг стали круглыми как четвертаки и белыми, как свежий снег, когда разведчики поднялись в кузовах грузовиков, швыряя жестяные банки с пайком, как ракеты, под леденящие кровь крики; маленькие рты распахнулись, тонкие руки и ноги метнулись во все стороны, банки отскакивали от груди, плеч и голов, крошечные тела падали, как мешки с песком.

Перед глазами стояла фотография, которую я взял с тела молодого вьетконговца после засады: семь молодых женщин в крестьянской одежде, три стоят, четыре на коленях, все с русскими автоматическими винтовками, все улыбаются со зловещей решимостью. И девушка в миномётном окопе в Хюэ. И фигура в чёрном, бегущая вдоль кромки леса на краю рисового поля, – резкий треск моей винтовки и фигура вдруг совершает кульбит, как клочок бумаги, подхваченный порывом ветра. И старик – старик со связанными за спиной руками, рухнувший на землю, будто ему в голову прилетел кирпич.

Дверь открылась и в комнату вошла Пэм.

– Привет, малыш, – сказала она.

– Привет.

– Много успел сделать?

– Достаточно.

– Билл, ты ведь не сердишься, а?

– На что? – раздражённо произнёс я. – Не сержусь.

– Хочешь сходить на ужин? – спросила она, садясь на кровать.

– Нет, – ответил я. Я поднялся и пнул ногой блузку, лежавшую на полу. – Какого хрена ты вечно устраиваешь здесь свинарник? – рявкнул я. – Я постоянно прибираюсь за тобой. Господи, можно подумать, ты еще не достаточно взрослая, чтобы убираться за собой.

– О, ну хватит, Билл, – сказал Пэм, нагибаясь и подбирая блузку.

– О, сама хватит! – выкрикнул я, внезапно развернувшись и пнув банку с крендельками, стоявшую на полу возле шкафа. Банка ударилась о дверцу шкафа, крышка слетела, и по всей комнате разлетелись крошки.

Пэм засмеялась.

В мгновение ока я развернулся и ударил её в плечо кулаком, вложив в удар всю свою силу. Она откинулась на кровать.

Полная тишина.

Она не закричала. Она не разревелась. Она просто лежала и смотрела на меня с выражением безнадёжного, неприкрытого ужаса в глазах.

О, Боже всемогущий, что я наделал? Вот оно, наконец, это случилось: глаза Пэм стали такими же, какие я видел на тысячах лиц в сотне деревень, уставившихся на меня с немой ненавистью, когда я возвышался над ней, взвинченный до предела и готовый снова взорваться. Но в этот раз у меня не было винтовки, не было формы, не было сержанта Таггарта, выкрикивающего приказы; ни мин, ни снайперов, ни гранат, готовых взорваться, ни безжалостного импульса громадной военной бюрократии, вышедшей из-под контроля и увязшей в людских зыбучих песках, ни единого оправдания, чтобы защитить себя.

Так вот ты какой, подумал я. Я почувствовал головокружение и тошноту в животе. Я был парализован. Бум, бум, бум – кровь стучала в висках. Я не мог пошевелиться, не мог разжать кулак, не мог разогнуть руку.

А потом всё во мне рухнуло, как карточный домик.

– Пэм, Пэм! – я протянул к ней руки. – Пэм! – Она отмахнулась от моих руку, как от паразитов, и плотно прижалась к стене.

– Убирайся, – прорычала она низким безжизненным голосом.

– Пэм, детка, пожалуйста прости меня, мне очень жаль…

– Убирайся! Оставь меня! Проваливай!

– Пэм, пожалуйста, Пэм…

– Убирайся! – закричала она во всю силу своих лёгких, разразившись громкими, выворачивающими внутренности рыданиями, будто кто-то вырвал ей сердце. – Прошууууу! Уходи!

Я с трудом встал и вышел из комнаты. Не знаю, где я был. Должно быть, шатался по округе не меньше восьми часов. Было почти два ночи, когда я наконец дошёл до своей комнаты в Питтенджер. Я сел за стол, достал стакан и бутылку виски.

Когда я проснулся, было уже далеко за полдень. Я лежал на полу, пустая бутылка лежала рядом со мной в липкой луже высохшего виски. На голове у меня была большая шишка. Из радио доносилось: «… студенты ранены, по меньшей мере четверо убиты. Представитель администрации губернатора сообщил, что накануне вечером в кампус были вызваны войска Национальной гвардии для подавления бурных протестов, вызванных вторжением в Камбоджу. Только что с Уолл-Стрит…»

Что? Что? Я протянул руку и поискал другую радиостанцию. Затем поднялся и пошёл дальше по коридору в комнату Криса Стейна.

– Что там насчёт убитых где-то студентов? Я поймал самый конец новостей. Ты уже слышал об этом?

– А ты разве нет?

– Нет, – сказал я. – Что? Что случилось?

– Ты не ходил на протест сегодня днём?

– Нет! Что случилось?

– Национальная гвардия Огайо расстреляла дюжину студентов в Университете Кент-Стэйт. Четверо убитых. Хладнокровно убитых.

– О, Боже, – произнёс я. Ощущение было, будто мне дали под дых.

– Выглядишь ужасно, – сказал Крис. – Ты в порядке?

– Да, да, – ответил я, поворачиваясь и выходя из комнаты.

Рассечения не было, но шишка на голове