Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский Страница 3

– Ваше детство меньше всего походило на жизнь простых детей. Не шутка занимать целый дом!

– В особняке на Никитской я жила до самого замужества. Мне всегда было неудобно перед другими ребятами в школе, неловко кого-то пригласить домой. Я и не приглашала.

В школе у меня была приятельница Нина Цыплакова. Самая красивая девочка всей школы, я считаю. Мы вместе с ней обычно шли из школы, и ровно на полпути она со мной прощалась и шла к себе. Как-то мне нужно было ей что-то передать или какая-то другая необходимость к ней зайти возникла, уже не помню. И я отправилась, адрес-то ее знала. Я подошла к ее дому, она открыла дверь, а сама, вижу, не хочет, чтобы я вместе с ней входила. Но делать нечего. Мы вошли, я приготовилась подниматься по лестнице. Но вижу – она идет в подвал. Обернулась, посмотрела на меня: «Видишь, как я живу?» Мы оказались в глубоком-глубоком подвале с единственной комнатой, где и плита стояла, и жили они там втроем – родители и она. Из окна была видна лишь обувь прохожих. Даже не окно это было, а щель. О том, что так люди могут жить, я даже не предполагала. Отец у нее был громадного роста, красивый мужчина. Мама шила постоянно, так зарабатывала.

Нине всегда говорили о том, какая она красивая и что ее место только на сцене. Она поступила в ГИТИС, но актрисы из нее не получилось. Не ее это было. А финал жизни и вовсе страшный оказался: она потеряла рассудок.

За одной партой со мной одно время сидела Вера Воронина. Тоже из очень бедной семьи. Тогда ведь в школу по месту жительства брали, так она и оказалась в нашем классе. Тогда было принято что-нибудь приносить с собой на завтрак. В столовой нам только чай давали. И я заметила, что она скрывает то, что приносит. Присмотрелась – а это простой кусок хлеба. Тогда я дома стала брать два бутерброда и один всегда ей в парту подкладывала. Такой у нас с ней секрет был.

А когда я только поступила в школу, то сидела за одной партой со Светой Сталиной. Мы уже знакомы были, и я сразу села к ней.

Я ведь не видела в своей жизни такого количества детей. Мы изолированно достаточно жили в Италии.

– А что из себя представляли Горки-10, которые Сталин подарил Горькому?

– В Горках мы жили до того, как мне пойти в школу. Там в округе было много детей. С соседнего конезавода детишки перелезали к нам через забор, и мы так с ними хулиганили, ого-го.

Охраны серьезной тогда не было. Ворота стояли. И кто-то проверял, когда гости приезжали. Но парк-то огромный, мост через овраг. А дальше лес. И ребята вылезали в том месте, где лес, и потом мы встречались в условленном месте. Верхом на лошадях каждое лето скакали. Дружили по-настоящему: и мы всех знали, и они нас. Конюхи были счастливы и довольны, что мы на лошадях скакали. Те ведь не должны были все время стоять. И тут как раз появились девочки. Мы с Дарьей.

Горки-10 принадлежали до революции Морозову. Только не Савве, а его двоюродному брату. Дача была стандартная, русский ампир, как и Горки Ленинские. Какая мебель была! С бирочками стояла. У Берии, в чей дом я переехала после того, как вышла замуж за его сына, кстати, в доме тоже своих вещей не было. Все государственное.

Когда мы первый раз переступили порог особняка Рябушинского в Москве, особых восторгов не было. В Италии мне больше нравилось. Всю жизнь прожив здесь, я думала только об Италии. Там было весело, свободно. Мои все были счастливы. Я помню только улыбки. Не помню дедушку мрачным. Он как-то сказал: «Всегда говорить только умное – это настоящая глупость».

Горький

– Каким дедушкой был Горький?

– Мы утром должны были звать его к завтраку, бежали к нему, он сидел у письменного стола – газеты читал или письма писал до завтрака, такой у него был распорядок.

Мы его звали просто – дедушка. Еще у него было прозвище Дука – от итальянского слова «герцог». Так его называли еще в Петрограде, когда он жил на Кронверкском проспекте. Называли Дука ди Кронверко. И в Сорренто продолжали так называть.

У нас все обитатели дома получали какие-то прозвища. Дедушкиного секретаря Петра Петровича Крючкова называли ПеПеКрю. Его жену Елизавету Захаровну из-за острого языка называли Цеце, как муху, – она тоже так могла укусить. И так ей это прозвище подошло, что уже и посторонние ее так стали звать. Художника Ивана Ракицкого называли Соловьем. Марию Федоровну Андрееву – Комиссар МФА, она ведь в Петрограде была комиссаром театров и зрелищ. У художницы Валентины Ходасевич, сестры знаменитого поэта, было прозвище Купчиха.

У папы разные были прозвища. Максимом его назвали в честь отца дедушки. Дедушка очень любил его, тот рано погиб с братом дедушки. Часто вспоминал их.

В Италии все время были улыбки. А здесь все сразу стало иначе. Что вы! Первое, что я спросила маму, когда мы только приехали в Москву и с вокзала ехали: «Почему здесь все в черном?» Стояла осень, как-то пасмурно было. А в Италии ведь всегда светло, ярко. И второе меня поразило, когда мы приехали в Горки-10, дедушка там находился уже. Нас масса народа встречала. Стояли группами и между собой шепотом переговаривались. Для меня это было странным. Секрет, что ли, какой-то говорили? Я спросила у мамы, почему так тихо здесь говорят. Мама попыталась объяснить, что дедушка, может быть, занят и ему просто не хотят мешать.

Это, конечно, все было не в пользу Москвы. Как в Италии было шумно, свободно. Молодые же все были. И чувствовали себя вольно.

– На особняке на Никитской висит мемориальная доска: «Здесь состоялась встреча Горького с Роменом Ролланом». А вы его видели?

– Мы в это время были за городом, каникулы начались. Фактически в особняке дедушка только встретил Роллана, и они сразу уехали в Горки. Гостя поселили в нашей половине, детской, а наши вещи собрали и вынесли. Нас с Дарьей внизу поселили, на первом этаже, в гостевой. Мы очень невзлюбили Роллана из-за этого. Старичок какой-то приехал. А потом он еще дразнил, что кошку нашу в Париж увезет. И мы ее прятали в чуланчик.