Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг Страница 28

Как любой ребенок, она следила за выражением лиц взрослых и отвечала на их внимание. Очень рано Мария поняла, что она очаровательна. Де Гизы испытывали радостное возбуждение, все признаки свидетельствовали, что официальная помолвка не заставит себя долго ждать. «Невозможно себе представить большего почета», – восторгалась Антуанетта оказанными Марии почестями в письме к Марии де Гиз в Шотландию. Мария и «мадам Елизавета» делят лучшую комнату, продолжила Антуанетта, «и это, на мой взгляд, хорошо. Поскольку в таком случае они вырастут, любя друг друга как сестры»[186].

Все было устроено, чтобы научить Марию понимать собственную значимость, знать, что ее комфорт значит столько же или даже больше, чем удобства любого другого ребенка. Щедрые похвалы взрослых показывали ей, что она отличается от остальных. По мебели, украшающей ее комнаты, по роскошным платьям, наполняющим ее сундуки, прекрасным гобеленам на стенах и блюдам, благоухающим на ее столе, она осознала свое великолепие. Большие медные шкатулки полнились ее драгоценностями, а на туалетных столиках не было числа сверкающим мелочам и тонко украшенным щеткам для волос. По большим праздникам она выходила в облаках шелка, атласа, тафты и бархата. Ее наряды прошивались серебряной нитью и украшались кружевом, тесьмой и драгоценными камнями[187].

Вместе с другими детьми petite cour она ежедневно питалась как из рога изобилия; множество слуг трудились с рассвета до заката: готовили мясные закуски, тушеные с луком-пореем и шафраном; выпечку, цукаты и фрукты с мускатным орехом и корицей, и подавали все в несметных количествах. Согласно одному счету двора, «23 дюжины хлебов, 18 туш говядины, 8 баранов, 4 теленка, 20 каплунов, 120 цыплят, 3 козы, 6 гусят и 4 зайца» имелись в распоряжении кухни, чтобы накормить детей и их огромный штат в каждый отдельный день. Если Мария и видела мир за пределами изысканной атмосферы детской, то только через щелочку в занавеске своего паланкина, когда путешествовала с королевскими детьми из одного дворца в другой, иногда раз в несколько дней. В каждом новом дворце ее ожидало еще большее великолепие[188].

По мере взросления Мария и ее товарищи по играм объединялись также на занятиях по ораторскому искусству, истории, на уроках, чтобы сделать ее аристократкой. Наняли итальянского учителя танцев, сделали маленькую гитару, она часами училась петь. Однако у нее по-прежнему оставалось достаточно времени, чтобы поиграть с множеством маленьких собачек, которые почти правили дворцами, и понаблюдать за экзотическими животными в королевском зоопарке. Детям доставляли большое удовольствие визиты в Ане – дворец Дианы де Пуатье. Диана отводила им там особые комнаты. Однажды дофин, которого уложили в спальне его отца, проснулся изумленный, утопая в простынях. «Я никогда не спал так хорошо, как в большой кровати моего короля», – писал он. В Ане Мария обнаружила, что любит держать пари – особенно когда выиграла у дофина его карманные деньги[189].

На свежем воздухе, балансируя в седле любимого пони по прозвищу Мадам Ройял, подарке короля Генриха, она научилась пускать лошадку легким галопом и рысью, старалась догнать королеву Екатерину де Медичи, одну из лучших наездниц, которых она знала. В более спокойные дни с маленькими «сестрами» Елизаветой и Клод она обычно варила сладкое варенье с корицей, сушила фиалки и растирала их в порошок. Уроки с каждым годом становились строже, к тому же Мария каждый день посещала мессу. Для де Гизов игра шла только после набожности. «Можете быть уверены, – обещал кардинал Лотарингский своей сестре Марии де Гиз, – что богослужения [в доме Марии] проводятся хорошо и в старом стиле»[190].

В своей переписке де Гизы всегда подразумевали, что Мария не может совершить ничего плохого. Однако золотое поведение Марии требовало внимательного управления. Антуанетта тайно присматривала за Марией, следила за ее прогрессом и изучала неудачи. Если Антуанетта не имела возможности лично навестить внучку, она требовала описания событий от своих детей и друзей. Письмо за письмом подтверждали добродетель и послушание Марии наряду с ее очарованием; без первых двух качеств красота девочки ничего не значила. Пока ее помолвка с дофином по-прежнему оставалась только обещанием, Мария не могла себе позволить ни единой ошибки. Антуанетта обожала своих детей и внуков, но подобно многим родителям своей эпохи верила в строгую любовь и не гнушалась порки, как на собственном опыте узнал один из озорных сыновей Анны д’Эсте. С Марией она была такой же. Тем или иным образом Антуанетта показывала Марии, что она любима, при этом ясно давала понять, что де Гизы ожидают от девочки полного послушания и безупречной добродетели[191].

Мария быстро усвоила этот урок. Из первых писем, написанных друг другу Марией и бабушкой, сохранилось только одно, датированное 1550 годом. Марии было восемь лет. «Мадам, – писала она Антуанетте, – я очень рада писать это письмо, потому что могу сообщить вам радостную весть, которую я получила от королевы моей матери. Она пообещала мне в письме от 23 апреля, что очень скоро приедет сюда, чтобы повидаться с вами и со мной. Это самое большое счастье, о каком я могу мечтать в этом мире». «Я так счастлива, – продолжала Мария, – что думаю только о том, чтобы делать, что положено, и стараться, чтобы я могла вести себя хорошо, и она радовалась, видя, что я такая хорошая девочка, какой вы обе хотите меня видеть»[192].

Мария де Гиз приехала во Францию осенью 1550 года и по политическим, и по личным причинам. Весной того года французы успешно атаковали английские гарнизоны в Булони. Два королевства договорились о прекращении огня; мир в Шотландии стал условием договора. «Грубые ухаживания» наконец прекратились, и ничто не мешало безопасному плаванию.

Годами Мария де Гиз желала стать официальным регентом Шотландии и править до совершеннолетия Марии. В 1550 году она вернулась во Францию, надеясь получить поддержку Генриха II в этом вопросе. На тот момент роль лорда-правителя Шотландии принадлежала графу Арранскому, внебрачному сыну Якова IV[193]. Как ближайший родственник мужского пола, Арран, теоретически, являлся наследником юной Марии Шотландской. С точки зрения Марии де Гиз это делало Аррана в высшей степени ненадежным, к тому же этот человек был расточительным и своекорыстным, свободно черпая из королевской казны для себя и своих друзей. Мария не доверяла никому; наилучшим вариантом с ее точки зрения было взять управление на себя[194]. Более того, за прошедшие годы ей стало ясно, что Шотландия нуждается в твердой руке. Среди аристократов