Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок Страница 28

ЦК на «конференцию по вопросам литературы». Он зачитал им инструкцию-приказ: если советские писатели хотят оставаться с партией, они не должны требовать либерализации в культуре в условиях острого противостояния с Западом. Вместо этого они должны помогать партии ставить заслон западному подрывному влиянию в советском обществе[215]. Большинство участников конференции, опытные литературные чиновники, с готовностью восприняли новую линию и выступили с жесткой критикой Симонова, «Нового мира», романа Дудинцева, альманаха «Литературная Москва» и повести Яшина «Рычаги». Писатель Борис Полевой взывал к коллегам: «Перестаньте гордиться этим гнилым либерализмом, перестаньте поддаваться желанию показать, что мы стоим над схваткой». Молодой редактор журнала «Коммунист» Алексей Румянцев обрушился на «троцкистскую идею о возникновении новой буржуазии, некоего нового класса, эксплуатирующего рабочий класс нашей страны». Симонов не сдавался и пытался отстоять свою позицию[216]. Но с надеждами на литературный ренессанс было покончено.

Венгерская революция убедила Хрущева, что открытая дискуссия даже в области литературы может привести к социальному взрыву. В донесениях КГБ он читал, что революция в Венгрии началась с литературных дискуссий в объединении писателей-нонконформистов – в «кружке Петёфи». Один из близких Хрущеву писателей старшего поколения, украинец Александр Корнейчук, прямо сравнил авторов альманаха «Литературная Москва» с «кружком Петёфи». Еще не так давно подобного рода разоблачения могли привести к немедленным арестам. В день открытия писательской «конференции» Хрущев угрожающим тоном вопрошал на заседании Президиума ЦК, что следует делать с антисоветскими элементами. Студенческие волнения он связал напрямую с романом Дудинцева. 19 декабря все партийные и комсомольские организации получили секретную директиву ЦК КПСС «Об усилении политической работы в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов»[217]. В этой директиве кремлевское руководство – впервые после «секретного доклада» – заговорило о необходимости расследовать политическую крамолу, подвергать аресту и суду внутренних врагов. КГБ и местные власти немедленно взялись за привычное им дело. В Москве и Ленинграде из комсомольских организаций стали изгонять избранных весной активистов и тех, кто продвигал идеи гласности. 21 декабря 1956 года ленинградскому КГБ стало известно, что несколько студентов планируют собраться на площади Искусств для обсуждения только что открывшейся в Эрмитаже выставки Пикассо. Сотни милиционеров, агентов КГБ в штатском и информаторов разогнали всех пешеходов и окружили площадь. Студенты были арестованы. В провинции репрессии были сильнее, чем в столицах, – студентов исключали из институтов и университетов по надуманным обвинениям в подрыве принципов социалистического реализма в литературе и искусстве[218]. К весне 1957 года тысячи студентов и других «смутьянов» были исключены из вузов и арестованы. В течение 1957 года двум с половиной тысячам человек, не только из числа студентов и интеллигенции, но и рабочим и колхозникам, были предъявлены обвинения в контрреволюционной деятельности – крупнейший всплеск репрессий после смерти Сталина. В июне ввели новые правила приема в вузы, где отдавалось предпочтение молодым людям «с рабочим стажем» и людям с пролетарской «косточкой»[219].

Редакторов «Литературной Москвы» не арестовали, но альманах был закрыт. Началась долгая и злобная полоса критики против Симонова и Дудинцева, означавшая для тысяч образованных читателей «Нового мира» конец «оттепели». Первое время Симонов вел себя достойно: он подал в отставку с поста редактора журнала, сказав Хрущеву: «Знаете, Никита Сергеевич, даже машине, когда она на полной скорости идет вперед, чтобы дать задний ход, нужно сначала остановиться, переключить передачу…»[220] После чего уехал в добровольную ссылку в Ташкент, где оставался два года. В то же время, как верный солдат партии, он публично отрекся от своих призывов к культурной либерализации и от опубликованного им романа. Так завершилась его недолгая роль духовного вождя молодого поколения. «Симонов, сукин сын, отрекся от Дудинцева», – записал новость в своем дневнике Давид Самойлов. Поэт считал, что протесты будут нарастать: «Интеллигентская молодежь пойдет на заводы, где интеллектуальное фрондерство превратится в социальное. С другой стороны – рабочие придут в вузы и сомкнутся с интеллигенцией там. База фрондерства расширится, изоляция интеллигенции уменьшится»[221].

Погром зимы 1956–1957 годов продолжался недолго. Возвращаться к масштабным репрессиям Хрущев не хотел. А в июне 1957 года его ждало неожиданное потрясение: коллеги по Президиуму попытались снять его с поста Первого секретаря. Но Хрущев вышел из схватки победителем, сумев созвать партийный пленум, где получил полную поддержку. В результате «антипартийную группу», как назвали проигравших, изгнали из руководства. Среди них были сталинисты-догматики Молотов и Каганович, но также и сторонники реформ, в том числе в культурной сфере, Маленков и Шепилов. Внутренний курс в отношении Сталина и его наследия, а также партийная политика в отношении интеллигенции оставались без изменений, но они стали еще более зависеть от личных пристрастий и причуд первого лица.

Еще до июньских событий Хрущев решил восстановить испорченные отношения с советской интеллигенцией, в первую очередь с писателями. 19 мая 1957 года он организовал для членов Союза писателей неформальный прием с выпивкой и закусками на одной из бывших дач Сталина в сотне километров от Москвы. Помощники подготовили для Хрущева речь, но тот, в своей обычной манере, решил дать волю импровизации и настроению. Хрущев безнадежно противоречил сам себе и начал объяснять, почему он и «осуждает и уважает Сталина». Дудинцева он назвал «цыпленком», пешкой в руках тех, кто «хочет перехватить политическую инициативу у партии». «Вся реакционная зарубежная пресса восхваляет Дудинцева, – продолжал он. – Они хотят подорвать нас идеологически. Они хотят повлиять на вас, писателей, и таким образом деморализовать наше общество». Хрущев прямо поддержал тех, кого осуждали Померанцев и Дудинцев. «Лакировщики» советской действительности, заявил вождь, «это наши люди»[222]. Отлакированной была и стенограмма выступления Хрущева, попавшая потом в архив. На самом деле его речь была до крайности путаной, а настрой менялся по мере выпитого спиртного. Его дочь Рада вспоминает ощущение неловкости и стыда от выступления отца: все было «не так и не то»[223].

Писатели, ожидавшие найти в лице Хрущева союзника по литературному ренессансу, были в ужасе. Его метания не устраивали ни сталинистов, ни антисталинистов[224]. Стать творцом советской культурной парадигмы Хрущеву было не под силу. «Царь Никита» был удручающе малообразован. Он выглядел и вел себя как подгулявший сатир, а не как всезнающий наставник. Сталин воспринимался писателями, художниками и интеллектуалами (включая Пастернака) как загадочная, мистическая фигура. Растрепанные рассуждения пузатого и самоуверенного человека могли забавлять, если бы не воспринимались как унизительные. Лишенная сакральной тайны и мистического ужаса, власть партийного аппарата над писателями и культурой казалась нестерпимым угнетением, а хрущевские малограмотные поучения – театром абсурда[225]. Это мнение о Хрущеве