Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон Страница 28

– Да, всем тем, кого ты любишь, первое время может быть не по себе. Может быть. Но что лучше: неудобная правда или удобная ложь? Правда – это всегда добро, даже если другим от нее не по себе. Каждая ложь – зло, даже если в ней жить удобнее.

– Я же ее почти не знаю.

– Но знаешь себя.

– Что, если я уйду к ней, а окажется, что это не настоящая любовь?

Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Какое-то время мы провели в молчании. Она нежно и любяще сжимала мою руку.

– Но я-то настоящая, – сказала я. – То, что я чувствую, чего хочу и что я знаю – это все настоящее.

– Да, – сказала Лиз. – Настоящее.

Знать свободную женщину – истинное благословение. Такая женщина готова в любой момент завернуть в твою жизнь и раскрыть для тебя зеркало, дабы напомнить, кто ты такой на самом деле.

Температура

Однажды утром я позвонила своей подруге, Марте, и начала перечислять ей причины, по которым не могу уйти от мужа. А после – причины, по которым не могу с ним остаться. Я все говорила, говорила и говорила, взвешивая каждую деталь, глядя на ситуацию под всеми возможными углами, загоняя себя в угол и гоняя кругами – снова, снова и снова.

В конце концов она не выдержала:

– Гленнон, остановись. Ты ищешь ответ в голове, закапываешься. А искать его нужно не там. Глубже. Поищи там. Прямо сейчас, не вешая трубку. Погрузись глубже.

Похоже, все эти погружения превращались в мое жизненное кредо.

– Ты уже там? – спросила меня она.

– Да, думаю, да.

– Отлично, а теперь рассмотрим оба решения. Но сначала освойся там, куда ты погрузилась, и прочувствуй себя. Так. А теперь: представь, что ты распрощалась с Эбби. Тебе от этого тепло?

– Нет. Холодно. Как будто меня сковывает льдом. Как будто я замерзаю насмерть.

– А теперь представь, что ты – с Эбби. Что ты теперь чувствуешь?

– Тепло. Простор.

– Отлично, Гленнон. Твое тело, твое «я» – это сама природа. А природа чиста. Я понимаю, тебе тяжело это принять, слишком долго ты вела войну против своего тела. Ты считаешь, что оно – какое-то неправильное, плохое, но это не так. Оно мудрое. Тело подсказывает то, от чего может отговаривать ум. Например, в каком направлении лучше двигаться по жизни. Попробуй ему довериться. Не надо жить в холоде. Попробуй – в тепле.

После этого разговора, всякий раз, когда я чувствую опасность, делаю проверку на холод, и в случае чего – просто нажимаю на условный «отбой», ухожу. А когда чувствую радость, проверяю, тепло ли мне в этом состоянии, и если да – остаюсь.

Теперь на деловых встречах, когда я прошу кого-то объяснить, почему они приняли то или иное решение, женщины из моей команды знают, что я прошу это не потому, что хочу залезть под кожу и раскритиковать. Они понимают, я пытаюсь прояснить маршрут того Понимания, которое привело их к такому решению. И поэтому говорят: «Такая опция показалась мне теплой» или «Партнерство с ними отдает холодом». И все, на этом диспут по теме заканчивается. Потому что я доверяю тем женщинам, которые доверяют себе.

Зеркала

Долгое время, пока я делала вид, будто не понимаю, что жизнь у меня всего одна, я коротала ее в одиночестве, хоть и была замужем.

Всякий раз, когда угрожающе подкатывало Понимание, я запихивала его обратно. Не было никакого смысла признавать, что я знала то, что знала, потому что все равно никогда бы не сделала того, чего Понимание от меня требовало. Я бы не ушла от отца своих детей. Мне проще было всю жизнь притворяться, что я ничего не знаю и не понимаю. Я была матерью, и на мне лежала ответственность.

В младших классах нас учили родительской ответственности, поручая опекать сырое яйцо. Чтобы сдать зачет, нужно было в конце недели вернуть учителю яйцо целым и невредимым. Некоторые просто оставляли свои валяться дома всю неделю в темноте, и яйца сгнивали, но это было неважно – главное, чтобы не потрескались.

Тиш я тоже воспитывала так, словно она – яичко. Часто говорила: «Она такая хрупкая и чувствительная». Я страшно за нее переживала и считала, что это и есть материнская любовь. И если бы могла – вечность продержала ее дома, в теплоте, темноте и безопасности. Мы с ней жили в сказке, которую я для нас сочинила и в которой была главной героиней. Я бы ни за что не позволила ей «разбиться» и была настроена во что бы то ни стало сдать свой родительский «зачет».

Я пью кофе, сидя на кровати Тиш, и наблюдаю за тем, как она собирается в школу. Расчесывает километры своих рапунцелевых волос. Разглядывает себя в зеркало, а потом бросает взгляд на меня.

– У меня волосы, как у маленькой, – говорит она. – Можно я их отрежу, как у тебя?

Я смотрю на наши отражения в зеркале. И тут впервые вижу, что стоящая передо мной Тиш – не яичко. Она девочка. Взрослеющая.

Всякий раз, когда она смотрит на меня, видит и себя тоже. И спрашивает:

Мам, а какие прически нужно делать женщинам?

Мам, а как женщине нужно любить и как любят женщин?

Мам, как нужно жить женщине?

Она видит во мне не героиню, а пример, образец для подражания. Ей не нужно, что я спасала ее. Ей нужно, что я спасла саму себя.

– Мам, сделаешь мне конский хвост? – спрашивает Тиш.

Я ищу в ванной резинки и заколки, возвращаюсь к Тиш и встаю у нее за спиной. Я делала ей такой хвостик уже тысячу раз, не меньше, но сейчас, внезапно, она кажется мне слишком высокой. Я даже ее макушку видеть перестала. Мне кажется, что за эту ночь она выросла по меньшей мере на целый дюйм. Когда она была совсем малышкой, каждый день казался длиною в год. Теперь же каждое утро – еще дюйм.

Я смотрю на Тиш и думаю:

Я останусь с мужем – ради моей малышки.

Но хотела бы я, чтобы у нее самой был такой брак?

Глаза

Когда мы с Крейгом переехали в наш дом в Неаполе, мы купили гигантское зеркало в серебряной раме, которое нашли на одной распродаже. Но повесить его так и не удосужились. Просто прислонили к стене в нашей спальне, надеясь, что выглядеть будет достаточно художественно и словно