Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс Страница 28

Я изучил расписание поездов и понял, что у меня был один неправильный билет из Вены, Милана или какой-то альпийской деревни, о которой никто из моих знакомых никогда не слышал. Это случилось прямо тогда. Осознание того, что мы зашли слишком далеко, страх, непознаваемые возможности, все это — ужас, чудо, радость — слилось в эротический трепет. Трепет не был полностью чуждым. Это было близко к волне, которая накрыла меня в Мурленде. Это было сродни наркотическому уколу, который я получил, наблюдая, как люди с бокалами вина высыпают на Западный Бродвей. Это было все, что я чувствовал, глядя на те парижские двери. И в тот момент я понял, что эти изменения, со всей их агонией, неловкостью и замешательством, были определяющим фактом моей жизни, и впервые я понял не только то, что я действительно жив, что я действительно изучаю и наблюдаю, но и то, что я уже давно жив — даже тогда, в Балтиморе. Я всегда был жив. Я всегда переводил.

Я прибыл в Париж. Я зарегистрировался в отеле в 6 округе. Я совершенно не разбирался в местной истории. Я мало думал о Болдуине или Райте. Я не читал ни Сартра, ни Камю, и если я проходил мимо кафе "Флор" или "Двух магов", то не обратил на это особого внимания. Ничто из этого не имело значения. Была пятница, и что имело значение, так это улицы, заполненные людьми в потрясающих формах. Подростки вместе в кафе. Школьники гоняют футбольный мяч на улице, рюкзаки в стороне. Пожилые пары в длинных пальто, развевающихся шарфах и блейзерах. Двадцатилетние, высовывающиеся из любого количества заведений, выглядящие красиво и круто. Это напоминало Нью-Йорк, но без низкопробного, вездесущего страха. На людях не было доспехов, или ничего такого, что я узнал. Боковые улицы и переулки были забиты барами, ресторанами и кафе. Все шли пешком. Те, кто не шел, обнимались. Я чувствовал себя вне всякого естественного права. Мой Цезарь был геометрическим. Мой состав был острым, как меч. Я вышел на улицу и растворился в городе, как масло в рагу. В своих мыслях я слышал, как Биг Бой поет:

Я просто такой плайя, мои джинсы были сильно помяты.

Я надел свежую белую футболку, а моя кепка слегка заострена на восток.

Я ужинал с другом. Ресторан был размером с две большие гостиные. Столики были сдвинуты вместе, и, чтобы вас усадили, официантка применила своего рода магию, выдвинув один столик, а затем усадив вас, как ребенка на высокий стул. Тебе пришлось позвать ее в туалет. Когда пришло время делать заказ, я обрушился на нее со своим ужасным французским. Она кивнула и не засмеялась. Она не демонстрировала фальшивых манер. Мы выпили невероятную бутылку вина. Я заказал стейк. Я съел багет с костным мозгом. Я попробовал печень. Я заказал эспрессо и десерт, которому я даже не могу дать названия. Используя весь французский, на который я была способна, я попыталась сказать официантке, что еда была великолепной. Она перебила меня по-английски: “Лучшее, что вы когда-либо пробовали, верно?” Я встал, чтобы пройтись, и, несмотря на то, что съел половину меню, чувствовал себя легким, как полулегкий вес. На следующий день я встал рано и прогулялся по городу. Я посетил музей Родена. Я зашел в бистро и, несмотря на весь страх парня, приближающегося к красивой девушке на вечеринке, заказал два пива, а затем бургер. Я пошел в Люксембургский сад. Было около четырех часов дня. Я сел. Сад был переполнен людьми, снова со всеми их чуждыми обычаями. В этот момент мной овладело странное одиночество. Возможно, дело было в том, что за весь день я не произнес ни единого слова по-английски. Возможно, дело было в том, что я никогда раньше не сидел в общественном саду, даже не знал, что это то, что я хотел бы сделать. И повсюду вокруг меня были люди, которые делали это регулярно. 

Мне пришло в голову, что я действительно нахожусь в чужой стране, и все же, каким-то необходимым образом, я нахожусь за пределами их страны. В Америке я был частью уравнения — даже если это была не та часть, которая мне нравилась. Я был тем, кого полиция остановила на Двадцать третьей улице в середине рабочего дня. Я был тем, кого везли в Мекку. Я был не просто отцом, а отцом чернокожего мальчика. Я был не просто супругом, а мужем чернокожей женщины, воплощенным символом черной любви. Но, сидя в том саду, я впервые почувствовал себя инопланетянином, я был моряком — безземельным и оторванным от мира. И я был прости, что я никогда раньше не испытывал такого особенного одиночества — что я никогда не чувствовал себя так далеко за пределами чьей-то мечты. Теперь я почувствовал более глубокую тяжесть цепей моего поколения — мое тело, прикованное историей и политикой к определенным зонам. Некоторым из нас это удается. Но в игру играют заряженными кубиками. Я хотел бы знать больше, и я хотел бы узнать это раньше. Я помню, той ночью я наблюдал за подростками, собирающимися вдоль дорожки возле Сены, чтобы заняться всеми своими подростковыми делами. И я помню, как думал, как сильно я хотел бы, чтобы такой была моя жизнь, как сильно я хотел бы иметь прошлое, отличное от страха. У меня не было того прошлого в руках или памяти. Но у меня был ты. 

Тем летом мы вернулись в Париж, потому что твоей маме понравился город, и потому что мне понравился язык, но прежде всего из-за тебя. 

Я хотел, чтобы у тебя была своя жизнь, отдельно от страха — даже отдельно от меня. Я ранен. Я отмечен старыми кодексами, которые защищали меня в одном мире, а затем приковали к другому. Я думаю о том, как твоя бабушка позвонила мне и отметила, как ты становишься высоким и однажды попытаешься “испытать меня”. И я сказал ей, что расценил бы этот день, если бы он наступил, как полный провал отцовства, потому что если все, что у меня было над тобой, — это мои руки, то у меня действительно не было вообще ничего. Но, прости