Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях - Михаил Юльевич Левидов Страница 28

Шутка? Пародия? Да, отчасти.

В 1703 году Свифт, бывший тогда в Лондоне, часто посещал леди Беркли; с мужем ее он уже успел помириться. А отношения его с миледи были превосходны, и он охотно читал ей вслух — Свифт любил читать вслух, — в частности сборник светских проповедей, «Благочестивых размышлений» Роберта Бойля. И однажды, принеся с собой книгу Бойля, он сообщил, что прочтет только что найденное им «Размышление о метле». Миледи несколько удивилась странному названию, но приготовилась слушать. И когда он кончил чтение…

— Однако, доктор Свифт, это как-то и похоже на Бойля и очень не похоже… И мне кажется, что это очень грустное и очень неблагочестивое рассуждение!

Свифт улыбнулся. Да, это и похоже и не похоже на пресные, тягучие и пошлые размышления светского проповедника-ханжи. А когда он ушел, оставив как бы случайно открытую книгу на столе, и миледи взглянула в книгу, она увидела вклеенный в книгу лист, исписанный знакомым почерком Свифта. Это и было «Размышление о палке метлы».

Формально — мистификация, пародия, шутка. А по существу? Ведь уже по опыту «Сказки бочки» видно было, что мистификации Свифта имеют всегда двойной смысл. Так и здесь. Формально это было написано, чтоб подшутить над благородной леди, а кстати, высмеять пошляка Бойля. Но только ли Бойля?

А над кем еще смеется автор «Сказки бочки» — этого опыта универсальной чистки всего духовного мира современного ему человечества, говоря в «Размышлении» о трагикомических «реформаторах», «искоренителях зла», «выскребывающих всю грязь, скопившуюся в природе»? Просто удачный стилистический образ, пришедший Свифту в голову?

Если угодно, стилистический образ. Но в той же мере, в какой невинным стилистическим упражнением, литературной забавой можно назвать подзаголовок «Сказки» — «Написано для общего совершенствования человеческого рода» — или те места в «Сказке», где говорит он о цели своей книги. Но в том особенность этого чудака, шутника, забавника и мистификатора: чем невиннее его литературные забавы, тем серьезнее их подтекст, тем важнее внутренний их смысл.

Так как же не увидеть — в Свифта направлена разрушительная насмешка этих забавных строк; динамитом едкой иронии взорвал он гордое здание «Сказки». И косвенно ответил на те вопросы, которые если и не задавали ему другие, то мог он задать себе сам.

«Сказка бочки» — еще лежит рукопись в столе Свифта — воплощает и заканчивает юношеский период бури и натиска. Свифт входит в жизнь.

Но не как «совершенствующий человеческий род», «искоренитель зла», «выскребывающий всю грязь». Это, может быть, прекрасные, а может быть, и комические мечты. А перед ним — и это совпадает с внешними переменами, смертью сэра Уильяма, — конкретная жизненная среда, в которой нужно занять конкретное место. Значит, маленькие вопросы устройства личного быта требуют немедленного и четкого решения. Следовательно, в этой области нужно жить и действовать так, как люди обычно действуют и живут, не по-свифтовски, а по-людски. И сделаем отсюда все соответствующие выводы — вплоть до посвящения королю и ссоры с лордом Беркли.

Означает ли это полное примирение с обществом, признание, что все кругом нормально, что цель жизни в том, чтоб найти нормальное место под солнцем и греться в норму?

Конечно, нет. Не прекращается объявленная война, нет примирения. Но в корне изменится тактика боя: от фронтальной атаки к партизанским набегам. Есть молчаливое признание — но только то, что впредь до общего совершенствования человеческого рода сталкивается человек с необходимостью борьбы с частным злом и несправедливостями. В ножны тяжелый, разящий меч «Сказки бочки», вооружимся хотя бы скромной метлой. Займемся конкретными делами конкретных людей, в конкретной политической обстановке. Не оптом, а в розницу, не целиком, а по мелочам — таков отныне лозунг пятнадцатилетнего периода жизни Свифта, окончившегося — как же иначе? — трагическим крахом. А «Сказку бочки» помянем иронической эпитафией; не знает Свифт, как блистательно она воскреснет через двадцать с лишним лет, в новом и сильнейшем качестве…

Но это в будущем. А теперь пытается стать бывший отшельник Мур-Парка, ныне скромный ларакорский священник, реальным политиком своего дня. Автор «Сказки бочки» отходит в тень, и на сцене — автор политического памфлета «Раздоры».

Едва успев устроиться в Ларакоре и прожив там несколько месяцев, Свифт снова в Дублине. Без особого труда он получает от дублинского университета звание доктора богословия, открывающее путь для занятия самых высоких должностей в церкви. А в начале 1701 года он появляется в Лондоне. И вскоре на улицах Лондона продается памфлет, длинно озаглавленный в духе эпохи: «О раздорах и конфликтах между аристократией и общинами в Афинах и Риме и о последствиях, причиненных этим обоим государствам». Памфлет написан Свифтом, но был опубликован анонимно.

«Раздоры» считаются наименее свифтовским произведением. Это так, если судить лишь по внешности.

Спокойные, академические рассуждения, нет и намека на эмоциональную страстность парадоксальной фантазии, не слышно голоса мрачной иронии, словно угас неистовый дар мистификации и потух слепящий фейерверк могучей выдумки. Не нужно все это; нужно лишь, чтоб памфлет был прочитан — и немедленно: он касается актуальной злобы дня.

Прозрачная ясность мышления, конкретность и сила аргументации, простота и выразительность языка, даже смелость и глубина некоторых силлогизмов памфлета — все эти качества могли встретиться и у других публицистов эпохи — Сомерса, Тренчарда, Дефо…

Сюжетный ход памфлета — модернизация античной истории, изображение в беглом, тенденциозном историческом очерке политических конфликтов Афин и Рима — судеб и конфликтов современной ему Англии — применялся часто в политической публицистике начала века.

Да и самый вывод, мораль памфлета: благоденствие нации может быть достигнуто лишь при условии баланса, то есть равновесия между основными политическими центрами государства — короля, аристократии и палаты общин, — это было ходячей политической моралью дня. Трудно тут найти специфически свифтовское, а тем более если вспомнить девятую главу «Сказки бочки».

Но эмоция гуманизма — она является подтекстом памфлета — гнев по отношению ко всему, что унижает звание человека, взвешивание политической морали на весах гуманистической этики, антигоббсовская, антимакиавеллистическая установка, доминирующая на страницах «Раздоров», — вот оно, свифтовское. И этого не найти у Сомерса и Бернета, Дефо и Тренчарда.

Современникам Свифта, интересовавшимся лишь злободневной стороной памфлета,