Генрих V - Кристофер Оллманд Страница 27

Как и его предшественник, так и его преемник, Иоанн обнаружил, что в конфликте между королем Франции и его коллегой в Англии он должен был действовать с величайшей осторожностью. Француз с постоянно растущими интересами на границах королевства и даже за его пределами, многие из которых могли быть реализованы благодаря политике сотрудничества (например, торговли) с Англией, и в то же время француз, враждующий с другими людьми внутри страны по поводу осуществления власти в то время, когда сам король был не в состоянии ею распоряжаться, Иоанн столкнулся с трудной задачей уравновесить долг, честь и собственные интересы, не навлекая на себя беды. Считавшийся человеком, для которого удовлетворение личных амбиций стояло выше общественного блага, ненавидимый многими французами (он открыто признался в организации убийства герцога Людовика Орлеанского в Париже в 1407 году), недоверчиво относившимися к нему как к человеку, который призвал англичан во Францию, а англичанами — как к типичному французскому двурушнику, герцог Иоанн не мог поступить правильно[239]. Вступив в союз с Бургундией, позволил ли бы Генрих V водить себя за нос? Время покажет.

Тем временем, ведя переговоры с бургундцами и арманьяками, Генрих пытался добиться уступок от французов с помощью дипломатии. Переговоры с бургундцами продолжались в течение 1413 и 1414 годов. В то же время, используя перемирие, заключенное в начале 1414 года, как основу мира, он отправил Томаса Монтегю, графа Солсбери, вместе с епископами Ричардом Куртене Норвичским и Томасом Лэнгли Даремским на встречу с арманьякским руководством в Париже в июле 1414 года, целью которой было общее урегулирование между Англией и Францией. Английские требования опять же были как территориальными, так и финансовыми: уступка сюзеренитета над Нормандией, Туренью, Мэном, Анжу и старой Аквитанией, а также выплата оставшейся части выкупа короля за Иоанна — вопросы, которые они настаивали увязать с переговорами о королевском браке, которые французы хотели вести отдельно, не в последнюю очередь потому, что речь могла идти об очень большом приданом. Хотя предложения серьезно обсуждались, это посольство мало чего достигло, но в феврале 1415 года за ним последовало другое, состоящее из тех же двух епископов, секретаря Генриха, Ричарда Холма, и Томаса Бофорта, занявшего место графа Солсбери. Это явно должно было произвести впечатление на парижан, которые, должно быть, наслаждались прибытием 600 или около того англичан на лошадях, а также поединками и пиршествами, с которыми они были официально приняты[240]. Однако посольство снова вернулось домой с пустыми руками, хотя французы, казалось, были готовы пойти на некоторые уступки. Англичане также были готовы пойти на уступки по вопросам брака короля и его финансовых условий, а также по территориальному вопросу, но обнаружили, что у них нет достаточного полномочий, чтобы согласиться на такие уступки, на которые были готовы пойти французы.

Из хроник мы можем узнать растущее чувство недоверия к французам и обиды на них, усиливающиеся при английском дворе в это время. Этому должна была способствовать одна из самых известных историй правления Генриха, известная многим благодаря Шекспиру, — эпизод с теннисными мячами. Слишком легко отбросить эту историю как чистую легенду, хотя сомнительно, что мячи были когда-либо отправлены к английскому двору, откуда, как позже записал автор хроники Brut, они были возвращены в виде пушечных ядер, которые несколько месяцев спустя помогли разрушить стены Арфлера[241]. Наиболее показательный и современный рассказ Джона Стрича, каноника Кенилворта, написанный, вероятно, вскоре после смерти Генриха, повествует о гордости и высокомерии французов, и, как иллюстрация этого, о том, что они посылали Генриху мячи для игры и подушки, подразумевая, очевидно, что король был слишком склонен любить свои удобства и слишком неопытен в войне, чтобы причинить какой-либо вред. Эта история, по всей вероятности, основанная на случайном замечании, возможно, подслушанном одним из английских послов, отправленных к французскому двору, могла быть передана в Кенилворт и, таким образом, через труды Джона Стрича вошла в мифологию нации[242]. Тем не менее, она вполне может отражать настроение короля весной 1415 года. За период менее восьми месяцев он дважды отправлял посольства в Париж, но ни в одном случае он не получил ничего из того, что хотел[243].

Хронисты повествуют, что, выслушав отчет посла, Генрих решил, что единственный способ достичь своей цели — это война и вторжение. Джон Стрич рассказывает, несколько драматично, но, тем не менее, так, чтобы передать лихорадочную энергию тех, кто стремился выполнить указания короля, как был отдан приказ о поиске оружия в каждом замке и подготовке всех видов оружия, полезного как для наступательной, так и для оборонительной войны, включая пушки, ядра и порох[244]. Очень рано в 1415 году люди из нескольких портов, таких как Сэндвич, Уинчелси, Бристоль и Халл, были вызваны к королю в Кеннингтон для обсуждения вопросов, которые им предстояло решить; вполне вероятно, что это касалось морских перевозок и транспортировки армии по морю. И хотя самые ранние контракты на службу в этой экспедиции во Францию (документы не говорят об этом четко, вероятно, чтобы враг не узнал о намерениях Генриха относительно места высадки), похоже, были заключены 29 апреля, подготовка к созыву большой армии должна была начаться на много месяцев раньше[245].

Длительная и тщательная подготовка армии говорит нам кое-что о Генрихе. Она отражает его растущее нетерпение по отношению к французам, которые, казалось, отделывались от него пустыми словами, готовясь оказать эффективное сопротивление любому вторжению, которое он мог бы предпринять. Время не всегда было на его стороне. Хотя он должен был избегать неспровоцированного нападения на Францию (современное общественное мнение осудило бы его, если бы он начал войну против Франции без веских причин, как напомнил ему его большой совет знати в 1414 году), ему было крайне необходимо осуществить свое вторжение к лету 1415 года (или потерять почти год, прежде чем снова представится подходящее время). Это требовало принятия твердого решения не позднее марта или апреля того же года. Провал февральской миссии в Париж дал ему возможность действовать в течение того же года и представить ее неудачу как разрешение на начало войны. Французы знали, что подготовка к вторжению ведется[246], и в рамках своей оборонительной стратегии они отправили посольство под руководством архиепископа Буржского Гийома Буаратье, чтобы попытаться остановить надвигающееся вторжение и, если возможно, выяснить место, где оно будет происходить. Члены посольства достигли столицы, но обнаружили, что король, проехав