Казнь протопопа Аввакума - Кирилл Яковлевич Кожурин Страница 26

«Около полудня начинался крестный ход, который направлялся из Успенского собора к Тайницким воротам. Напротив них на Москве-реке устраивалась иордань. Шествие открывали стрельцы в цветных кафтанах, с золочеными пищалями, копьями и протазана-ми — по четыре человека в ряд, сто восемь рядов в описываемый день. На ложах сверкали перламутровые раковины, с обтянутых желтым и красным атласом древков свисали шелковые кисти. За стрельцами, в преднесении икон, крестов и хоругвей, следовало священство в богатейших облачениях, от младших степеней — к старшим, с патриархом позади. Потом шли московские чины, начиная приказными дьяками и кончая стольниками, за ними царь в окружении бояр, поддерживаемый под руки двумя ближними людьми... На царе была порфира с жемчужным кружевом, на плечах — бармы, или диадима, большой крест на груди и Мономахова шапка с соболиной опушкой.

Все это блистало драгоценными каменьями; даже бархатные или сафьянные башмаки были густо унизаны жемчугом. На иордани, в «царском месте» (оно представляло собой миниатюрный расписной пятиглавый храм) государь переодевался в другое, столь же роскошное платье. Смена одежд была символической и имела прямое отношение к идее праздника — обновлению человека, призванного к чистой и безгрешной жизни. Во время богоявленских торжеств «орошалась душа»; наглядно это подчеркивалось окроплением и купанием в крещенской проруби. Однако нашлись люди, которые восстали против показного официального благополучия»{130}.

Торжественный ход праздника был нарушен бунтом, о котором власти позднее вспоминали с содроганием. Вот как об этом сообщается в синодском «Объявлении» 1725 года: «Долголетно седя в пустозерской земляной тюрьме, той безсовестный раскольник (Аввакум. — К. К.)... утоля мздою караул, посылал ко единомысленным своим в Москву, котории во время царствования... Феодора Алексеевича, пришествии его величества на иордань в день святаго богоявления, безстыдно и воровски метали свитки богохульныя и царскому достоинству безчестныя. И в то же время, как татие, тайно вкрадучися в соборныя церкви, как церковныя ризы, так и гробы царския дехтем марали и сальныя свечи ставили, не умаляся ничим от святокрадцев и церковных татей. Сея вся злодеяния быша в Москве от раскольников наущением того же расколоначальника и слепаго вождя своего Аввакума. Он же сам, окаянный изверх, в то же время... седя в вышеозначенном юдоле земляныя своея тюрьмы, на берестяных хартиях начертавал царския персоны и высокия духовныя предводители с хульными надписании, и толковании, и блядословными укоризнами»{131}.

Совершилось нечто неслыханное! Во время Крещенского водосвятия, когда на кремлевском холме и по берегам Москвы-реки собрались сотни тысяч людей, включая царя Феодора Алексеевича, противники никоновских реформ устроили разгром в опустевших Успенском и Архангельском соборах — главных храмах государства Российского. «Размеры этого разгрома, скорее всего, в синодском «объявлении» несколько преувеличены. Так, из царских гробниц могла пострадать лишь одна, гробница Алексея Михайловича, умершего четыре года назад. Правившие до него монархи, с точки зрения старообрядцев, были «благоверны». Это был не столько разгром, сколько символическое осквернение. Сальные свечи в церковном обиходе не употреблялись; их считали нечистыми... Деготь — общеизвестный знак позора, им мажут ворота гулящей девке. В глазах бунтарей официальная церковь утратила непорочность, уподобилась блуднице и не могла претендовать на духовное руководство»{132}.

Аввакум в земляной яме.

Старообрядческий лубок.

В то же самое время старообрядец Герасим Шапочник поднялся на колокольню Ивана Великого и «метал» оттуда в толпу свитки с политическими карикатурами и «хульными надписями», обличающими царя, светских и духовных властей во главе с патриархом Иоакимом. О том, что Гераска Шапочник «в день Святых Богоявлений с Ивановской колокольни бросал на смущение народа воровские писма», мы знаем также из более раннего памятника, а именно из «Памяти Сыскного приказа в Оружейный приказ об отписке на государя в Бронной слободе двора, принадлежавшего раскольнику и церковному противнику Оське Сабельнику, 1681 года, июля 30»{133}. Однако в данном случае, как отмечал В. И. Малышев, самое интересное и ранее неизвестное в сообщении, содержащемся в синодском «Объявлении», это то, что всё произошедшее было сделано «наущением» протопопа Аввакума. Это сообщение «стоит в прямой связи с другим, весьма интересным и новым фактом из биографии протопопа Аввакума — с известием о том, что Аввакум «в то же время» посылал в Москву, своим единомышленникам, нарисованные им на бересте «царския персоны и высокая духовныя предводители», сопроводив рисунки «хульными надписании» и всяческими «весьма запретительными» словами. Это сообщение открывает новую страницу в многогранной деятельности протопопа Аввакума, показывая впервые, что в борьбе с никонианами он использовал и свои задатки художника, прибегал к помощи изобразительных средств»{134}. В связи с этим протопопа Аввакума по праву можно считать «первым русским карикатуристом».

Итак, оказывается, оригиналы «воровских писем» на берестяных хартиях изготовил сам протопоп Аввакум. Возможно, эти оригиналы использовались наподобие иконописных прорисей, как своего рода лицевые иконописные подлинники. Одна из таких карикатур, выполненная на бумаге, дошла до наших дней, в составе Пустозерского сборника И. Н. Заволоко. Мы говорили об этом рисунке в самом начале нашего повествования. На нем изображен круг «верных», а вне этого круга даны схематические изображения физиономий «вселенских» патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского и трех русских новообрядческих иерархов — Никона, Павла Крутицкого и Илариона Рязанского. Подписи под изображениями гласят: «окаянный», «льстец», «бабоеб», «сребролюбец», «продал Христа». Видимо, другие рисунки были выполнены в том же гротескном стиле. Такого публичного позора власти простить не могли. Вскоре последовало решение об учреждении следствия по данному делу.

Собор 1681–1682 годов

Безусловно, события января 1681 года не на шутку напугали и светские, и церковные власти и заставили их действовать более решительно. «Теперь мы знаем, что крещенская «замятня» была не случайным эпизодом, не актом отчаяния, не предприятием одиночек, — пишет А. М. Панченко. — Это было грозное предвестие знаменитой «Хованщины», стрелецкого восстания весны и лета 1682 года. В нем переплелись социальные и конфессиональные мотивы. Активнейшим его участником был любимый ученик Аввакума, посадский человек из Нижнего Новгорода Семен Крашенинников, в иночестве Сергий»{135}.

В целом, ситуация в делах официальной церкви была далеко не благоприятной. Хотя с началом нового царствования преследования староверов только усилились, это не приносило желаемых плодов. Наоборот, чем суровее были меры правительства, тем шире и упорнее становилось сопротивление — ситуация, во многом напоминавшая историю христианства в Римской империи I–III веков.

В глазах