Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок Страница 26

В поиске ответа на него он решил написать книгу. В отличие от Пастернака, Дудинцев не отпевал русскую культуру и гуманизм. Его цель была иной – сорвать маски с новых «врагов народа», бюрократов и карьеристов, задавивших революционный эксперимент. Тридцать три года спустя Дудинцев прояснял свою цель четко и ясно: «В 17-м году свершилась революция. И весь наш народ – позволю себе такую метафору – как бы высадился на новый общественный остров, доселе необитаемый. Что же получилось? Одни стали “парашютистами”, заброшенными из разрушенного мира в условия советской действительности. Сидящий в их душах предприниматель и эгоист огляделся вокруг и увидел, что здесь тоже можно жить, если принять новые “условия игры”. И, глубоко скрыв свое истинное начало, он стал кричать вместе со всеми: “Да здравствует мировая революция!” А поскольку, маскируя неискренность, кричал он громче и выразительнее многих, то быстро пошел вверх, занял руководящий пост и стал бороться за свое личное безбедное существование»[193].

На партийном пленуме в июле 1956 года Хрущев назвал «бюрократизацию» барьером на пути неукротимой новаторской энергии масс. Присутствовавший на пленуме Симонов решил сделать публикацию романа Дудинцева приоритетом. Его друг Борис Панкин вспоминал, что Симонов «прекрасно представлял себе, какую бучу вызовет роман Дудинцева. Нет, не представлял, а предвкушал это, и уже видел себя и отвечающим по телефону, и пишущим письма, и дающим интервью, и выступающим на различных писательских форумах и читательских конференциях, где под аплодисменты большинства он будет отстаивать перед самыми “упертыми” справедливость и необходимость принятого решения»[194]. Публикацией романа Симонов рассчитывал снять негативный осадок, оставшийся после его мартовского 1953 года панегирика Сталину и восстановить доверие к себе Хрущева.

Публикация «Не хлебом единым» началась в августовском номере «Нового мира» и продолжалась в номерах за сентябрь и октябрь. Она произвела, как и ожидалось, общественный фурор. Роман стал манифестом для тех, кто воспринял доклад Хрущева как призыв к новому мышлению и действию. Симонов был в восторге. Другие опытные генералы литературного истеблишмента, казалось, тоже были на его стороне. В «Литературной газете», официальном органе Союза писателей, роман превозносили до небес. Иван Фролов, выпускник философского факультета МГУ и однокурсник Раисы Горбачевой, писал: «В нашей литературе просто не было еще таких ярких характеров; писателю удалось подняться на высший уровень обобщения». А по мнению еще одного приверженца «искренности в литературе» Валентина Овечкина, «настало время использовать оружие литературы» для разоблачения «тайных врагов советского общества, отбросивших нас назад на пять – десять лет». Друг Пастернака писатель Всеволод Иванов считал, что роман будет пользоваться «огромным успехом в странах народной демократии, также страдающих от бюрократизации»[195]. На 22 октября 1956 года московское отделение Союза писателей назначило публичное обсуждение «Не хлебом единым».

Что именно происходило в Центральном доме литераторов на этом историческом заседании, установить можно только по частным воспоминаниям и неофициальным записям очевидцев. Все в один голос говорят о чрезвычайном возбуждении в самом зале и вокруг него. Для контроля над толпой желающих войти в здание на улице Воровского были вызваны наряды конной милиции. В зале, как вспоминал Дудинцев, люди сидели на полу, но первые ряды оставались не заняты. Потом появились «солидные люди», по всей видимости из КГБ, «которым бравые ребята расчищали дорогу. Они сели в эти кресла, вынули блокноты, ручки с золотыми перьями и приготовились слушать. Для человека, имеющего глаза и уши, этой картины было достаточно для того, чтобы в его душе зазвучал сигнал тревоги, призывавший к максимальной осторожности»[196].

Поначалу обсуждение проходило спокойно и гладко. Несколько писателей, в том числе из руководства Союза, отстаивали роман как новый символ «подлинно большевистской литературы» в духе ХХ съезда. Затем слово взял литературный ветеран, всеми уважаемый писатель Константин Паустовский. Он рассказал, как в июле 1956 года был участником первого советского морского круиза вокруг Европы на роскошном теплоходе «Победа». Среди пассажиров было много привилегированных членов партийной номенклатуры. Размещались они в каютах первого класса, но общаться им приходилось и с другой публикой. Старый писатель был потрясен их надменностью и откровенным презрением к путешествующему в нижних классах «простому народу». К тому же в разговорах они не скрывали махрового антисемитизма. Люди эти были в точности как Дроздов, главный отрицательный персонаж романа Дудинцева, лишенный каких бы то ни было революционных убеждений ловкий аппаратчик, душивший изобретателей и прогресс. «Таких Дроздовых тысячи, – сказал Паустовский, – это целый новый социальный слой… новая группа хищных стяжателей, воспитанная исключительно на стремлении удовлетворять свои низменные инстинкты. Их орудия – предательство, клевета, очернительство, вплоть до убийства. Эти типы считают, что могут представлять народ без согласия на то народа». Однако недалек час, предупредил он, когда люди «безжалостно сметут этих Дроздовых». Свою речь он завершил словами: «Бороться с ними мы должны до конца»[197].

Зал, особенно занявшие галерку студенты, неистово аплодировал. Сценарий обсуждения, подготовленный осторожными сторонниками «оттепели», был отброшен. Симонов сразу понял, что слова Паустовского могут быть истолкованы как выпад против партийного руководства. В своем заключительном слове он пытался направить обсуждение в политически правильное русло. Врагов социалистического идеализма, сказал он, можно встретить во всех слоях советского общества, отнюдь не только в высшей бюрократии: «Дроздовы, если уж говорить о круизе на “Победе”, существуют на всех уровнях, они путешествуют во всех классах, в том числе и в том, где путешествуют писатели». Симонов дистанцировался от тех, кто был готов использовать роман Дудинцева «в зловредных целях» и выставить это произведение литературы как критику «всего слоя партийного и государственного аппарата»[198].

Через неделю, 30 октября, на Всесоюзной конференции преподавателей литературы Симонов с большим вдохновением и убежденностью выступил в защиту романа Дудинцева. Аудитория была настроена консервативно, но оратора это не смутило. Симонов заявил, что сталинско-ждановские постановления о театре и музыке должны быть пересмотрены или отменены. Он осудил антисемитские кампании в литературе и культуре, а также ксенофобию и изоляционизм, замаскированные под «защиту русской культуры». Большинство собравшихся – учителя из провинции – были ошарашены: всего несколькими годами ранее Симонов говорил им нечто совершенно противоположное. Видимо, рассудили они, новая литературная политика получила одобрение в высших сферах. Такой же «ревизионистской» линии Симонов придерживался и в своих опубликованных в «Новом мире» «Литературных заметках»[199].

Тем временем высшее советское руководство забыло про литературные дела и занималось острым политическим кризисом в Польше. А 23 октября 1956 года в Будапеште разразилось народное восстание, затмившее польские события. До людей в Советском Союзе новости из Венгрии и Польши доходили плохо, прежде всего