Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов Страница 24

взглянул на Ластикова. Длинный, угловатый, в шикарной праздничной тройке, с шелковой черной бабочкой под подбородком, нескладный и растерянный, он, казалось, сразу лишился свойственной людям его профессии развязности, умения по-разному вести себя перед разными людьми. А его нарочитая внешняя франтоватость не только не скрывала, а скорее подчеркивала его растерянность, душевное смятение.

На вопрос, согласен ли он отдать дочь. Ластиков ответил немногословным отказом. На последующие вопросы он отвечал кратко и выразительно, с той естественной лаконичностью, которую так любят судьи. Он объяснил, что, беря девочку, сознавал опасность этого шага: белые не простили бы ему спасения дочери расстрелянного коммуниста. Несколько месяцев он жил под страхом расправы и, лишь переехав в Новониколаевск, успокоился. Говорил, что пытался искать Петрову, писал в десятки мест, писал и уже боялся потерять Таню, сроднился с ней, «прирос сердцем», «Она теперь — моя жизнь и без нее — петля».

На вопрос, пьет ли он, Ластиков после минутного колебания заговорил взволнованно и горько: «Пью… Да и кто из нашего брата не пьет… Но разве из-за этого можно лишать меня последней радости? Разве не отец я Танюше? Кто ее в школу отдал, к наукам приобщил? Ластиков, Иван Петрович. Книг, нарядов накупил? Ластиков. Пылинке не даст сесть на нее? Он же!..»

Ластикова успокоили, допросили свидетелей и таким образом по форме разбирательство приблизилось к концу. Но это было только по форме.

Пока говорила мать, я был на ее стороне. После же речи Ластикова я почувствовал колебания. Не избавили меня от них и свидетели. Посовещавшись, мы решили пригласить Таню и, как это принято, спросить у нее, с кем бы она желала остаться.

Таня вошла несмело, сначала остановилась далеко у порога, затем подошла ближе и уставилась мне в лицо. Я поразился ее сходству с Ластиковым. Те же глаза — большие, полные мольбы, та же угловатость. Но уже через минуту я понял, что все это — только плоды определенного воспитания, определенной среды.

Осторожно, в мягких выражениях, чтобы не вспугнуть детскую доверчивость, я рассказал Тане, что мы тут делаем и с какой целью пригласили ее. Потом я спросил, с кем она хочет жить. Я еще не успел кончить вопроса, как в напряженной тишине прозвучал горячий вскрик и уже в следующую секунду Таня висела на шее Ластикова.

Теперь уже плакали многие. Плакали и обе заседательницы. На мокром добродушном лице Ластикова сияла улыбка. Матери я не видел, вернее избегал смотреть на нее, но я хорошо представлял, какой она была в ту минуту.

Суд, посовещавшись, объявил перерыв до понедельника.

После этого начались мучительные размышления.

Что говорило в пользу Ластикова? Добропорядочность и благородство, даже мужество — в самом решении укрыть дочь большевика-подпольщика. Затем воспитание ее на протяжении десяти лет, фактическое отцовство, проявленное им и сознаваемое Таней. Она видела в этом человеке отца, любила его, как отца, хотела, чтобы он всегда был ее отцом. И он, найдя в тоненькой хрупкой девочке цель своей жизни, хотел того же. Я легко представлял, как в предрассветный час он шагает домой из ресторана, ощупывая время от времени в кармане сыр, апельсины или другие лакомства, предназначенные Тане, как светлеет его лицо от предвкушения радости, которую вызовут у девочки эти гостинцы.

А вот как я думал о матери. Прежде всего, это — мать, выстрадавшая рождение дочери и ничем не нарушившая своего материнского долга. Их разлучила не прихоть, не злая воля матери, а необходимость. Оставляя дочь у соседа, она не освобождалась от нее, а спасала. И, спасая ее, спасая себя, она делала это, служа общему делу. Я спрашивал себя: разве она повинна в том, что нашла дочь лишь спустя много лет? Нет, к делу была приложена пачка ответов на многочисленные ее запросы и письма в разные города.

Я склонялся решить тяжбу в пользу матери, но путь к такому решению преграждала сама Таня, ее желание остаться у Ластикова. Меня останавливали на этом пути и последние слова матери: «Решайте сами — я боюсь повредить Тане».

Однако мы решили в ее пользу, и, как ни странно, к такому решению нас привели эти самые ее слова. В итоге долгой и горячей дискуссии в совещательной комнате мы пришли к мысли, что нездоровая атмосфера, окружавшая Таню у Ластикова, а также новое теперь для нее сознание, что у нее есть мать, плохо повлияют на развитие девочки, а могут и вовсе попортить ее. Тяжбу о ребенке мы решили против настоящей Тани — за Таню будущую. И, мне думается, не ошиблись.

Недели через две мать и дочь были у меня. Таня робко улыбалась и пряталась за сипну матери. Мать и дочь рассказали, что Ластиков сначала запил, бранил суд, но потом смирился, махнул рукой и отдал Таню матери. «И впрямь, какой из меня родитель… — прощаясь, сказал он. — Расти, Танюшенька, большая и хорошая! Может, когда в гости приедешь. А я для тебя и пить брошу».

Все это было давно. Изменились люди, изменились отношения. Но упростилась ли подобная тяжба в наши дни? Недавно мне рассказали, как двухлетний мальчуган, сирота войны, был взят на воспитание старым профессором. Теперь мальчонке семь лет, и вот его отыскал действительный отец, партизан-ковпаковец. Идет спор. Тут надо подсчитывать все «за» и «против»…

Особое мнение

Елизарьев сидел за столом и чинил карандаш над листом писчей бумаги. Когда я вошел, он молча кивнул мне и показал глазами на лежавшее перед ним судебное дело.

— Поступило с кассационной жалобой. Много неясного и даже загадочного. Крепкий орешек.

Между страницами объемистого сшива торчала зеленая спичка. Елизарьев раскрыл дело на этом месте и стал читать вслух:

— Лист дела 26… «Он совершил благородный поступок. В пургу, когда дороги были занесены снегом и в районе Алтайских гор проезда не было, машины с зерном застряли, не сумев пробиться, и люди остались без горючего и продуктов. Это угрожало зимовкой в невероятных условиях. Только один Чанов решился доставить на перевал горючее и продукты…» И дальше… «Объездным путем поспешил он на выручку оставшимся в горах машинам, сделав пробег до 700 километров…»

Елизарьев замолк и жирной красной линией подчеркнул цифру «700»; затем подумал, прицеливаясь карандашом, и подчеркнул еще два слова: «только один».

— А теперь догадайтесь, что это и о ком. Газетное сообщение о героическом рейсе? Представление к награде? Слушайте последние слова: «Доставив горючее и продукты, он на обратном пути вел колонну машин, пробивая им дорогу. Зерно было своевременно и без потерь сдано на ссыпной пункт».