Спартак. Легенда и реальность - Владимир Анатольевич Горончаровский Страница 23

Можно попытаться приблизительно определить время дня, когда это произошло. Армия Красса прибыла к истокам реки Силар после дневного перехода, продолжительность которого мы не знаем, но, в любом случае, солдаты могли подойти к месту, намеченному для лагеря, не ранее двух часов пополудни. Работы по возведению укреплений, обычно занимавшие 3–5 часов, завершить не удалось. Таким образом, сражение могло начаться за 3–4 часа до захода солнца[78]. Это не противоречит утверждению Вегеция о том, что решительное столкновение между противниками в открытом бою обычно продолжалось около 2–3 часов (Veget. III. 9). Ровно столько же здесь, на реке Силар, продолжалось в 212 г. до н. э. сражение, в котором армия карфагенского полководца Ганнибала разгромила пятнадцатитысячное войско под командованием бывшего примипила[79] Марка Центения Пенулы (Liv. XXV. 19. 9-17).

Если говорить о численности войска Спартака на тот момент, то представляется достаточно правдоподобной цифра, которую приводит Веллей Патеркул (ок. 19 г. до н. э. -31 г. н. э.). Он утверждал, что в последнем сражении против Красса участвовало 49 000 воинов (Veil. Pat. II. 30. 5)[80], хотя с учетом потерь Спартака в предшествующих боях и это число кажется завышенным. В любом случае численный перевес, несомненно, был на стороне Красса, хотя позднее в его адрес раздавались обвинения в том, что он «торопился дать решительное сражение, забывая об осторожности» (Plut. Crass. 36). Впрочем, этот упрек справедлив, потому что вступать в бой, не завершив возведение лагерных укреплений, было действительно безрассудно. Однако Красса толкало на риск отчаянное стремление к победе и честолюбивое опасение, как бы не подоспел Помпей, с которым придется делить военную славу.

С моментом, предшествовавшим столкновению, связан носящий почти фольклорный оттенок рассказ о том, как вождю рабов перед началом боя «подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем» (Plut. Crass. 11). Очевидно, мы имеем здесь донесенный до нас Плутархом типичный пример интерпретации очевидцами с римской стороны сцены, истинный смысл которой остался для них скрытым из-за незнания поведения, свойственного другой культуре. Римский военачальник вполне мог театральным жестом отослать своего коня, чтобы продемонстрировать личное мужество и поднять моральный дух своих солдат. У вождя фракийского происхождения могли быть совершенно другие мотивы. Конечно, наши сведения о ритуальном и религиозном поведении фракийцев довольно ограничены, но все же представляется более реальным объяснить подобные действия существованием обычая приносить в жертву коня прямо перед строем готовых вступить в бой воинов (Flor. IV. 12. 15)[81]. Это должно было вселить уверенность в души людей, веривших, что они способны разгромить врагов, поскольку уже побеждали их раньше благодаря военному таланту своего предводителя.

Вступив в бой на открытой местности в правильном строю, повстанцы, видимо, скоро подались назад, не в силах остановить натиск римских солдат. Тогда Спартак сделал ставку на то, чтобы лично возглавить кавалерийский прорыв в центр боевой линии противника, к самому Крассу[82] и воодушевить воинов видом их вождя, несущегося в атаку на врага. Вероятно, он считал, что смерть командующего римской армией может повлечь за собой смятение и панику, но в любом случае римляне утратят боевой дух и веру в победу. В этом отношении характерен эпизод сражения при Тразименском озере (217 г. до н. э.) в период Второй Пунической войны, когда всадник из армии Ганнибала по имени Дукарий пробился к консулу Гаю Фламинию и пронзил его копьем, после чего началось бегство и полный разгром римского войска (Liv. XXII. 6. 1–5).

Для прорыва Спартак мог использовать отряд отборных воинов, который полагался полководцу не только для охраны, но и в качестве ударной силы. Согласно римской военной традиции, при необходимости такой отряд (преторская когорта) мог действовать на самых ответственных участках сражения, чтобы переломить его ход. Так, в битве при Пистории (62 г. до н. э.) правительственный военачальник Гай Антоний Гибрида, видя, что мятежные сторонники Катилины оказывают упорное сопротивление, «бросил преторскую когорту против центра вражеского строя и перебил солдат, беспорядочно и в разных местах дававших отпор» (Sallust. Cat. 60).

Плутарх писал о последнем бое Спартака: «Ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и все же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля битвы, окруженный врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца» (Plut. Crass. 11). Другие детали этого эпизода сражения донес до нас текст Аппиана: «Спартак был ранен в бедро дротиком: опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное его войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено» (App. BC. I. 120). Очевидно, римский полководец вновь использовал уже испытанный в сражении с Канницием и Кастом прием, введя в бой резерв, поставленный в засаду под углом к одному из флангов[83]. Таким образом, он мог отрезать конницу восставших и самого Спартака от основной массы его пехоты.

Возможно, дополнительный свет на обстоятельства гибели Спартака проливает фрагмент фрески, обнаруженной в Помпеях в 1927 г. Она происходит из принадлежавшего жрецу Аманду небольшого домика, построенного лет за полтораста до гибели города в результате извержения Везувия. Фреска, украшавшая дом на заре его существования, обнажилась случайно, когда в коридоре обвалилась поздняя штукатурка. Частично поврежденное изображение включало две сцены, которые, если следовать направлению сопровождающих его надписей, надо рассматривать справа налево. Тогда в первой сцене оказываются два всадника в шлемах, один из которых настигает обернувшегося противника и вонзает копье ему в бедро. Над головой преследователя частично сохранились буквы, которые А. Майюри расшифровал как «Феликс из Помпей». Возле другого всадника, вооруженного коротким мечом и большим круглым щитом, надпись «Спартакс». Далее слева, во второй сцене, — два сражающихся пеших воина. Обращает на себя внимание фигура одного из воинов, представленного без шлема в довольно неестественной позе. Можно предположить, что он ранен в ногу, но, несмотря на тяжелое состояние, продолжает отбиваться от врага. Таким образом, некий Феликс из Помпей вполне мог увековечить свой подвиг в последнем сражении рабской войны.

Даже Флор, не испытывавший к рабам никаких симпатий и крайне тенденциозно излагавший ход войны с ними, был вынужден отдать должное исключительному героизму Спартака и его соратников: «...они решили пробиться и пали смертью, достойной воинов. Сражались не на жизнь, а на смерть, — чего и следовало ожидать, когда командует