Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок Страница 21

февраля 1956 года Никита Хрущев вышел на трибуну ХХ съезда КПСС во время специально созванного дополнительного заседания, чтобы зачитать самую важную речь своей жизни. Из глубины огромного зала Большого Кремлевского дворца на него смотрели сотни делегатов съезда. Доклад назывался «О культе личности и его последствиях». В речи Хрущев обрушился на Сталина с жесткой критикой, назвав его тираном и убийцей тысяч «честных коммунистов». Основанный на заранее проведенном расследовании доклад без обиняков обвинял Сталина как организатора истребления ленинской партии и уничтожения большевистской «старой гвардии» в 1935–1938 годах. Речь Хрущева была должна была остаться секретной, но очень скоро этот секрет стал известен сотням миллионов людей по всему миру[146]. Хрущев правил текст доклада вплоть до последней минуты, согласно своим убеждениям и пониманию политического момента. Число убитых сталинской карательной машиной он не назвал, оно стало известно много лет спустя. Только в 1937–1938 годах НКВД арестовало 1 миллион 548 тысяч 366 человек, 681 692 из них были уничтожены. Хрущев ничего не сказал о том, что творилось до «великого террора»: о зверствах революции и Гражданской войны, депортации и смерти миллионов крестьян во время коллективизации, уничтожении дворянства, духовенства, интеллигенции и людей творческих профессий – преступлениях, совершенных задолго до 1937–1938 годов. Не упомянул он и более поздние преступления, такие как в Катыни, где по приказу Сталина палачами НКВД в 1940 году были расстреляны 22 тысячи офицеров польской армии[147].

Хрущев рассказал делегатам о расправах с наиболее известными людьми партии и правительства, о пытках, о последних минутах жертв – и это подействовало на присутствующих сильнее, чем бездушная статистика и перечень преступлений. Рассказ об убийствах, осуществленных Сталиным с холодным безжалостным цинизмом, произвел неизгладимый шоковый эффект на идеалистов и всех, кто веровал в коммунизм и его вождя. Даже те, кто знал о жестокости репрессий, были потрясены. 32-летнему Александру Яковлеву, ветерану войны и молодому партийному аппаратчику (при Горбачеве и позже он много сделал для расследования сталинских злодеяний), удалось добыть гостевой пропуск на заключительный день съезда. Десятью годами ранее, только демобилизовавшись из армии, Яковлев стоял на перроне железнодорожной станции своего родного города и, глядя на бесконечную череду товарных вагонов, перевозивших советских военнопленных из нацистских концлагерей в лагеря Сибири, внезапно стал осознавать бесчеловечность советской жизни – голодающих детей, конфискацию зерна у крестьян, длительные тюремные сроки за мельчайшие провинности. «Становилось все более и более ясно, что все вокруг лгут», – вспоминал он свое отношение к победной барабанной риторике послевоенных лет[148]. От доклада Хрущева, вспоминал Яковлев, все внутри у него похолодело. Доклад «перечеркнул все», ради чего он жил. Его вера «разлетелась на мелкие осколки, как после разрыва гранаты». То же самое чувствовали все тысяча триста делегатов съезда. Никто не аплодировал. Люди выходили из зала с низко опущенными головами, придавленные неведомым им прежде знанием и незнакомыми ощущениями, боялись взглянуть друг другу в глаза. Выпускник ИФЛИ и ветеран войны Игорь Черноуцан вышел с Константином Симоновым в коридор покурить. «Мы и до того знали немало, – писал Черноуцан в своих воспоминаниях, – но теперь были потрясены открывшейся нам правдой. Но вся ли это правда?»[149]

Для идеалистически настроенных образованных людей шок от «секретного доклада» Хрущева превосходил шок от нападения гитлеровской Германии. Тогда мир абсолютных устоев как бы вернулся, фашизм оказался смертельным врагом, а не союзником. Теперь этот мир обрушился, основополагающие убеждения и общепризнанные истины рассыпались в прах. Шоковый эффект был особенно силен в среде молодых людей, выпускников и студентов вузов, только входивших в общественную и культурную жизнь. Осмысление сталинских преступлений, осознание преступной, маниакальной натуры человека, который привел Советский Союз к победе в войне и сделал его великой державой в послевоенные годы, требовало революции в сознании. Кому теперь верить? Куда теперь идти? Советский проект и жизненные цели, профессиональные и личные, внезапно оказались построенными на песке.

КАТАРСИС И ТРАВМА

Советские граждане узнали о докладе Хрущева довольно скоро, но не из газет. 5 марта Президиум (так называлось в те годы Политбюро) ЦК КПСС утвердил отредактированный текст доклада, который был разослан по всем партийным комитетам «для информирования коммунистов и комсомольцев, а также беспартийных активистов, включая рабочих, служащих и колхозников». Партийные функционеры зачитывали доклад вслух на закрытых собраниях в вузах, техникумах, даже в школах. Беспартийные, в том числе студенты и школьники, тоже могли ознакомиться с его содержанием. По данным историка Уильяма Таубмана, совокупная аудитория, которой зачитали доклад, насчитывала семь миллионов членов партии и восемнадцать миллионов комсомольцев[150]. Эти странные «чтения» были идеей Хрущева. Новому вождю партии не хватало ни видения, ни интеллектуальных способностей для последовательной политики десталинизации. Он как бы скинул с горы огромный валун – не осознавая, какой сокрушительный обвал он вызовет.

Лидия Чуковская, дочь писателя Корнея Чуковского, сама прозаик и поэт, чей муж был убит госбезопасностью в 1937 году, описала у себя в дневнике, как происходила читка доклада в московском отделении Союза писателей: «Мы внезапно увидели, как все стоявшие в коридоре стали вдруг просачиваться в зал заседаний. Мы тоже вошли и сели за длинный стол. Молодая симпатичная женщина в зеленом платье заперла дверь на ключ и села во главе стола. Читала она четко, хорошо поставленным интеллигентским голосом. Чтение продолжалось два с половиной часа». Некоторые женщины плакали. Никакого обсуждения не было, люди выходили, погруженные в свои мысли и чувства[151]. Чуковская и некоторые другие, знавшие правду о сталинских репрессиях или втайне ненавидевшие тирана, ликовали. Гораздо больше, однако, было тех, кто был ошеломлен и повергнут в ужас. Эренбург вспоминал, что был особенно потрясен тем, что эта информация исходила не от человека, пострадавшего от террора и рассказывавшего об этом в узком кругу друзей, а от Первого секретаря партии[152].

Партийные чиновники и пропагандисты, а также госбезопасность (с февраля 1954 года преобразованная в КГБ) были решительно не готовы к новой ситуации. Отсутствие каких бы то ни было объяснений или указаний сверху привело к фактическому параличу партийных и комсомольских органов, государственной пропаганды[153]. В ожидании подробных инструкций сверху парткомы откладывали очередные собрания. Шли недели, но в Кремле царило молчание. Эта задержка дала полный простор для расползавшихся по стране слухов[154]. КГБ и партийные организации докладывали о недовольстве и волнениях на Украине, в Эстонии, в республиках Средней Азии и Закавказья. В Грузии в период между 4 и 9 марта – еще до того, как там был зачитан доклад – вспыхнуло массовое националистическое восстание: собравшаяся