Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 20

Возможно, эти признания брата объясняют то, почему так упорно зреющий Антон Чехов занимался самовоспитанием и в устранении каких именно навыков поначалу состояла эта его духовная работа. «Я страшно испорчен тем, – писал Чехов, – что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль». В лавке отца Антон должен был записывать в тетрадь каждую вырученную сумму (а в их торговом заведении счет шел на копейки) и потом под щелканье счетов выслушивать сентенции Павла Егоровича об экономии.

Наследием той же школы был в юном Чехове и деловой наклон, рассудочность в практических дела. В 17 лет в письме брату Мише в Москву рассказывает Антон об оживлении торговли в Таганроге и о своей мечте разбогатеть:

«Дай бог России победить турку с трубкой, да пошли урожай вместе с огромнейшей торговлей, тогда я с папашей заживу купцом… Разбогатею, а что разбогатею, так это верно, как дважды два четыре» (М. М. Чехову, 9 июня 1877 года).

Случались и другие мелкие проступки, в которых Чехов себя еще много лет упрекал. Например, как-то давно случился обед у богатого родственника. А сытно пообедав, 16-летний юноша мог выкинуть такое. «Будучи учеником V класса, – вспоминал Чехов в одном из писем 1886 года, – я попал в имение графа Платова в Донской области… Управляющий этим имением Билибин, высокий брюнет, принял меня и угостил обедом (помню суп, засыпанный огурцами, начиненный раковой фаршью). После обеда, по свойственной всем гимназистам благоглупости, я, сытый и обласканный, запрыгал за спиной Билибина и показал ему язык, не соображая того, что он стоял перед зеркалом и видел мой фортель…»

Но одно из главных свойств характера Чехова было в том, что ни один урок не проходил для него даром. Он постоянно занимался самовоспитанием. По описанию «фортеля» видно, что эта сцена и через 10 лет живо стояла перед его глазами и он все казнился и было ему мучительно стыдно. «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости, – писал много позднее Чехов Суворину. – Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая».

Эти ранние впечатления и навыки и ежеминутная, ежечасная борьба с ними обусловили известную внешнюю суровость самого Чехова, боязнь всякой восторженности, сдержанность в чувстве из какого-то преувеличенного опасения сентиментальности, значительную замкнутость в себе, с годами усиливавшуюся. Когда он говорит в «Рассказе неизвестного человека» от лица его о «воспитанном в нем с детства страхе показаться чувствительным и смешным», о том, что он «не умеет быть искренним», когда ему «хочется ласкать и говорить нежности», он говорит о знакомом ему самому чувстве. Возможно, что избавиться от него и хоть как-то раскрыться смог он лишь к концу жизни…

Он был суров по отношению к самому себе и процесс самовоспитания часто называл дрессировкой. «Надо себя дрессировать», – писал он перед своим героическим путешествием на Сахалин. «Дрессировать», воспитывать себя, предъявлять к себе почти непосильные моральные требования и строго следить за тем, чтобы они были выполнены, – здесь основное содержание его жизни, и эту роль он любил больше всего – роль собственного своего воспитателя. Только этим путем он и добыл нравственную свою красоту – путем упорного труда над собою. До нас случайно дошло его собственное признание в том, что одну из лучших черт своей личности он воспитал в себе сам. Когда его жена написала ему, что у него уступчивый, мягкий характер, он ответил ей (в письме 1903 года): «Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. В прежнее время я выделывал черт знает что».

«Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив», – признавался он брату в юности. Тем-то и поучительна биография Чехова, что этот сильный, волевой человек, смолоду, по его словам, выделывавший «черт знает что», мог подавить свою вспыльчивость, выбросить из души все мелочное и пошлое и выработать в себе такую деликатность и мягкость, какими не обладал ни один из писателей его поколения. И результатом стало то, что почти все современники вспоминали о чеховской нежности, деликатности, скромности.

Чтобы понять личность Антона Павловича Чехова никак нельзя обойтись без помощи его лучшего биографа Корнея Чуковского. Этот замечательной писатель, как никто другой, смог понять и проникнуть во внутренний мир Антона Чехова. Недаром монография Чуковского вызвала такое изумление среди ведущих «чехистов». Ведь таким облик Чехова до Чуковского никто себе не представлял. Эта монография вышла в 1967 году и изменила или даже перевернула многие представления о внутреннем мире Чехова.

Особенность и наиболее характерная черта Чехова – это, по мнению К. Чуковского, – его сильная воля. То качество Чехова, о котором другие его биографы упоминали лишь вскользь, Чуковский поставил во главу угла. «Основой основ его личности была могучая, гениально упорная воля. Эта воля сказывалась в каждом факте его биографии и раньше всего, как мы видели, в том, что, создав себе с юности высокий идеал благородства, он властно подчинил ему свое поведение. В России было много писателей, жаждавших построить свою жизнь согласно велениям совести: и Гоголь, и Лев Толстой, и Некрасов, и Лесков, и Глеб Успенский, и Гаршин, и мы восхищаемся их тяготением к „правильной“, праведной жизни, но даже им этот нравственный подвиг был иногда не под силу, даже они порою изнемогали и падали. А с Чеховым этого, кажется, никогда не бывало: стоило ему предъявить к себе то или иное требование, которое диктовала ему его совесть, и он выполнял его.

„Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений“, – сказал он сам о себе. Воля, то, чего часто нет