Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский Страница 20

Много бы написал тебе, если-б не был так разбит. В дороге не все один холод был; были и смешные вещи. С Эйзенаха (на рассвете) начиная виды изумительно хороши! Какая зелень!

Не пиши мне, Аня, в Hotel, а пиши poste reslante. Это лучше.

Крепко, крепко обнимаю тебя и цалую, твой любящий тебя всем сердцем муж Федя.

Ф. Достоевский.

Перекрести Любу‹‹52›› на ночь и поцалуй за меня.

1871 г.

21.

[Дрезден. 1871 г.]

Аня, милый мой голубчик, не переписывай то, что вчера стенографировали; я решился совсем это уничтожить. Но в замен, если не очень отяготит, перепиши самый последний листок (возьми в Русском Вестнике). [По] Если же, например, будешь чувствовать себя нездоровой, то и не переписывай: я просто вычеркну. Заметь, что это надо только к 5 часам, а потому не надрывай себя и не спеши очень. Неугомонную Любку цалую, равно как и господина NN{53} находящегося покамест в тесном уединении и неизвестности, и покамест еще молчаливого, но который задаст себя знать как и Любка.

Тв[ой] Ф. Достоевск[ий].

1-е февраля 4¾ часа.

Разбуди меня в 2 часа, но загляни ко мне раньше[14]).

22.

Висбаден.

Пятница 28 апреля [1871 г.].

Аня, ради Христа, ради Любы, ради всего нашего будущего не беспокойся, не волнуйся и дочти письмо до конца со вниманием. В конце увидишь что в сущности беда не стоит такого отчаяния, а напротив есть нечто что приобретется и будет гораздо дороже стоить, чем за него заплачено! И так успокойся, ангел, и выслушай, дочитай. Ради Христа не погуби себя.

Бесценная моя, друг мой вечный, ангел мой небесный, ты понимаешь конечно — я все проиграл, все 30 талеров, которые ты прислала мне. Вспомни, что ты одна у меня спасительница и никого в целом мире нет кто бы любил меня. Вспомни тоже Аня, что есть несчастия, которые сами в себе носят и наказание. Пишу и думаю: Что с тобою будет? Как на тебя подействует, не случилось бы чего! А если ты меня пожалеешь в эту минуту, то не жалей, мало мне этого!..

Телеграму я тебе послать не посмел и не посмею, после давешнего письма твоего, где ты пишешь что будешь беспокоиться. Вообразить только как пришла бы телеграма завтра Schreiben sie mier{54}… Ну что бы с тобой было!

Ах, Аня, зачем я поехал!

Вот как было дело сегодня: Сначала получил твое письмо, в первом часу по полудни, но денег еще не получил. Затем сходил домой и написал тебе ответ (подлое письмо и жестокое; я же в нем почти упрекаю тебя). Вероятно ты получишь его завтра в субботу, если сходишь на почту не [позже] раньше 4-х часов. Письмо отнес, а он мне опять сказал что нет денег, было уже половина третьего. Когда же я пришел в третий раз в половину пятого, то он мне деньги выдал и на мой вопрос: Когда они пришли? отвечал преспокойно, что около 2-х часов. Зачем же он не выдал мне когда я был в третьем? Тогда я, видя что надо дожидаться половины седьмого чтоб отсюда ехать отправился в воксал.

Теперь Аня, верь мне иль не верь, но я клянусь тебе, что я не имел намерения играть! Чтобы ты поверила мне я тебе признаюсь во всем: когда я просил у тебя телеграмой 30 талеров, а не 25, то я хотел на 5 талеров еще рискнуть, но и то не наверно. Я расчитывал, что если останутся деньги, то я все равно привезу их с собой. Но когда я получил сегодня 30 талеров, то я не хотел играть по двум причинам 1) письмо твое слишком меня поразило: вообразить только, что с тобой будет! (и воображаю это теперь) и 2-е) я сегодня ночью видел во сне отца{55}, но в таком ужасном виде, в каком он два раза только являлся мне в жизни, предрекая грозную беду, и два раза сновидение сбылось. (А теперь как припомню и мой сон три дня тому что ты поседела, то замирает сердце! Господи что с тобою будет когда ты получишь это письмо!)

Но прийдя в воксал я стал у стола и начал мысленно ставить: Угадаю иль нет? Что же Аня? раз десять сряду угадал, даже Zero угадал. Я был так поражен, что я стал играть и в 5 минут выиграл 18 талеров. Тут Аня я себя не вспомнил: Думаю про себя — выеду с последним поездом, выжду ночь в Франкфурте, но ведь хоть что-нибудь домой привезу! За эти 30 талеров, которыми я ограбил тебя мне так стыдно было! Веришь-ли ангел мой, что я весь год мечтал что куплю тебе сережки, которые я до сих пор не возвратил тебе. Ты для меня все свое заложила в эти 4 года и скиталась за мною в тоске по родине! Аня, Аня вспомни тоже, что я не подлец, а только страстный игрок.

(Но вот что вспомни еще Аня, что теперь эта фантазия кончена навсегда. Я и прежде писал тебе что кончена навсегда, но я никогда не ощущал в себе того чувства, с которым теперь пишу. О теперь я развязался с этим сном и благословил бы бога, что так устроилось, хотя и с такой бедой, еслибы не страх за тебя в эту минуту. Аня если ты зла на меня, то вспомни что я выстрадал теперь и выстрадаю еще три-четыре дня! Если когда в жизни потом ты найдешь меня неблагодарным и несправедливым к себе — то покажи мне только это письмо!)

Я проиграл все к половине десятого и вышел как очумелый; я до того страдал, что тотчас побежал к священнику (не беспокойся, не был, не был и не пойду!). Я думал дорогою, бежа к нему, в темноте, по неизвестным улицам: ведь он пастырь божий, буду с ним говорить не как с частным лицом, а как на исповеди. Но я заблудился в городе и когда дошел до церкви, которую принял за русскую, то мне сказали в лавочке, что это не русская, а жидовская. Меня как холодной водой облило. Прибежал домой; теперь полночь, сижу и пишу тебе. (К священнику{56} же, не пойду, не пойду,