Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин Страница 20

Его пугают смрадный тюремный сумрак, бледные пятна лиц и эти глаза – воспаленные, жаждущие, пристальные… Тот, кто имеет уже некоторый опыт, но к элите не принадлежит, ведет себя побойчей. С ходу ищет свободное место, как правило, тут же, у самых дверей, и поспешно затаивается на нарах или под ними. Профессиональный уголовник держится уверенно, по-хозяйски. Тюрьма для него – дом родной. Он проводит здесь полжизни и знает порядки! У дверей возле параши, возле мерзостной этой лохани, ютится обычно всякая мелкота. Истинная аристократия помещается в противоположном конце камеры, у окошка… Именно сюда и направился незнакомец.

Он знал себе цену – это было видно по всему!

Неторопливо приблизившись к нам, он швырнул мешок на нары и, склоняясь к моему соседу (пожилому карманнику по кличке Рыжий), сказал с веселой бесцеремонностью:

– А ну-ка подвинься!

– Что-о-о? – протянул с угрозой Рыжий и слегка приподнялся, опираясь на локоть. – Я те подвинусь. Я так подвинусь – рад не будешь… Иди отсюдова!

Он выполнял сейчас известный ритуал. Происходила как бы дополнительная проверка; если угроза подействует и человек отойдет, значит, здесь ему и не место! Если нет – стало быть, это действительно свой…

Тон был задан. Теперь предстояло услышать ответ. Он последовал тотчас же.

– Ну, ну, – усмехнулся новичок, – не гоношись, не нервничай. Тут вообще-то кто – блатные?

– Да…

– Или, может быть, я не в ту масть попал?

– Да нет, все точно…

– Ну, так в чем дело? Двигайся!

Сказано это было спокойно, с какой-то ленцой. Однако была в его голосе особая сила, и Рыжий почуял ее, уловил и медленно двинулся, опрастывая место.

Потом, разлегшись на нарах и закурив, новичок представился. По всем правилам этикета. Кличка его была Гусь. Специальность – слесарь (квартирный вор). Сидел он по указу, имел двенадцать лет. Погорел на ночной работе в Киеве, а родом был из Ростова.

Рыжий (теперь уже вполне дружелюбно) сказал, посасывая цигарку:

– Ростовский босяк… Что ж, город это древний, благородный. Почти как наша Одесса.

– Что значит – почти? – пожал плечами Гусь. – Смешно даже сравнивать. Ростов испокон веку называют папой. Вдумайся в это слово! Папа!

– Ну а Одесса – мать.

– В том и дело, – пробормотал Гусь, потянулся с хрустом, поправил мешок в изголовье. – В том-то и дело… Тем она и славится.

И он, позевывая, процитировал слова старинной песни:

Одесса славится б…дями.

Ростов спасает босяков,

Москва хранит святую веру,

А Севастополь – моряков.

День начался как обычно – завтрак, карты, прогулка, – все шло чередом, и ничто пока не предвещало беды.

Едва мы вернулись с прогулки – заработал телеграф. Стучал Цыган. Вызывал меня.

«Высылаю тебе ксиву, – просигналил он, – будешь в почтовом ящике – учти!» – «Что случилось?» – поинтересовался я. «Долго объяснять, – ответил он уклончиво, – да и нельзя так – в открытую. В общем, разговор серьезный».

«Ксива» на воровском жаргоне – это записка, справка, вообще любой документ. Почтовым ящиком называется общая уборная, расположенная в тюремном коридоре; два раза в сутки (перед завтраком и накануне отбоя) сюда, по очереди, выводят каждую камеру на оправку… Знаменитый этот почтовый ящик предназначен для особых, сугубо секретных надобностей и является в этом смысле одним из самых надежных мест.

Тут есть немало уголков укромных и испытанных; надзиратели копаться в них не любят, брезгуют (хотя и обязаны по уставу!), и потому корреспонденция доходит по адресу почти бесперебойно.

Вечером я уже читал присланную мне ксиву.

«Дело вот какое, – писал Цыган. – У вас в камере находится Витька Гусев. Я его сегодня видел на прогулке. Он, наверное, хляет за честного, за чистопородного… Если это так – гони его от себя. И сообщи остальным. Гусь – ссученный! В 1945 году я встречался с ним в Горловке; тогда он был – представляешь? – в военной форме, при орденах, в погонах лейтенанта. Я за свои слова отвечаю, можешь на меня ссылаться смело. Да и кроме того, есть еще люди, которые об этом знают. И всем нам горько и обидно наблюдать такую картину, когда среди порядочных блатных ходят всякие порченые. И неизвестно, чем они дышат, какому богу молятся…»

Я прочитал эту записку дважды. Второй раз – вслух.

Была тишина, когда я кончил читать; камера замерла, занемела, насторожась. Затем все разом поворотились к Гусю.

Он скручивал папиросу; пальцы его ослабли внезапно – табак просыпался на колени… Медленно, очень медленно Гусь собрал его, ссыпал в ладонь, и, пока он делал все это, камера молчала – ждала.

Потом он закурил, затянулся со всхлипом и поднял к нам лицо. Оно было спокойно (слабость прошла), только чуть подрагивала правая, рассеченная шрамом бровь.

– Что ж, – сказал он, – с Цыганом мы действительно встречались.

– Значит, служил? – спросили его.

– Служил.

– Носил форму?

– Конечно.

– Награды имел?

– Да, – ответил он, – имел… Воинские награды!

Он легонько потрогал правую бровь, провел ладонью по щеке (там темнел широкий косой рубец) и сказал с привычной своей усмешечкой:

– Это все то же – отметки войны. Да, было, было. Почти вся армия Рокоссовского состояла из лагерников, из таких, как я! Нет, братцы, – он мотнул головой, – я не ссученный…

– А что есть сука? – спросил тогда один из блатных. (Лобастый и лысый, он звался Владимиром и потому имел кличку Ленин.) – Что есть сука?

– Сука – это тот, – пробубнил Рыжий, – кто отрекается от нашей веры и предает своих.

– Но ведь я никого не предал, – рванулся к нему Гусь, – я просто воевал, сражался с врагом!

– С чьим это врагом? – прищурился Ленин.

– Ну как с чьим? С врагом родины, государства.

– А ты что же, этому государству – друг?

– Н-нет. Но бывают обстоятельства…

– Послушай, – сказал Ленин, – ты мужик тертый, третий срок уже тянешь – по милости этого самого государства… Неужели ты ничего не понимаешь?

– А что я, собственно, должен понимать?

– Разницу, – сказал Ленин, – разницу между нами и ими. Ежели ты в погонах…

– Я давно уже не в погонах!

– Не важно. Я вообще толкую. О правилах. Ежели ты в погонах – ты не наш. Ты подчиняешься не воровскому, а ихнему уставу. В любой момент тебе прикажут конвоировать арестованных – и ты будешь это делать. Поставят охранять склад – что ж, будешь охранять… Ну а вдруг в этот склад полезут урки, захотят колупнуть его, а? Как тогда? Придется стрелять – ведь так? По уставу!

– Это все теории, – пробормотал Гусь, озираясь.

– Бывает и на деле.

– А на деле я стрелял в