Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек Страница 2

Во имя ея я принесъ въ жертву вторую любовь — Бѣлую Идею.

Но эта жертва оказалась запоздалой и напрасной.

Такъ пусть же на огнѣ моей муки будетъ нерушимо ея благополучіе!

I

Безъ родины

Длинные и тусклые осенніе вечера.

Надъ дырявой крышей грязнаго и неуклюжаго барака общежитія нудно и тоскливо воетъ неугомонный вѣтеръ и, какъ будто, плачетъ.

О чемъ? Слава Богу, есть о чемъ поплакать неугомонному вѣтру, мятущемуся по всѣмъ концамъ земли и безстрастно наблюдающему безконечную драму человѣчества, запутавшагося и въ новомъ экономическомъ тупикѣ, и среди новыхъ невѣдомыхъ политическихъ дорогъ, — и обожженнаго четырехлѣтнимъ заревомъ краснаго пожара все же до сихъ поръ великой необъятными пространствами Россіи!

Вѣдь еще не залѣчены старыя раны міровой кровавой бойни, а уже надъ народами витаетъ новый призракъ смерти…

Плачетъ заунывно осенній вѣтеръ надъ дырявою крышей барака, а внутри его тускло мерцаютъ двѣ электрическихъ лампочки, горящихъ всю ночь по двумъ, весьма основательнымъ причинамъ: во избѣжаніе кражъ, совершаемыхъ опустившимися случайными обитателями «общежитія» и, главнымъ образомъ, изъ за всевозможныхъ паразитовъ.

— При свѣтѣ клопы и прочая дрянь меньше атакуютъ. Они, вѣдь, публика умная! — Острятъ ночлежники.

И все же, несмотря на безпрерывный свѣтъ, люди не спятъ: паразиты даютъ себя чувствовать!

Всѣ энергично почесываются и подъ заунывный вой вѣтра ведутъ безконечные разговоры.

Теперь меньше бесѣдъ на политическія темы: надоѣло, и всѣ надежды утрачены давно. Тема разговоровъ впечатлѣнія перенесеннаго во время скитанія на чужбинѣ.

Слушаешь этотъ людской муравейникъ и диву даешься: гдѣ только не бывалъ русскій скиталецъ, чего только не испробовалъ онъ въ изгнаніи!

По лицу земли разбросала злая судьба бездомную и обойденную скромнымъ счастьемъ покоя несчастную Русь.

Ко мнѣ, въ полудремотѣ, доносятся отрывки фразъ:

— Когда я выбрался изъ Харбина въ Шанхай… — эпически спокойно повѣствуетъ дряхлый отъ лишеній полковникъ.

— Виноватъ, — вмѣшиваюсь я въ разговоръ, — это какимъ же образомъ?

— Да я, вотъ, съ Дальняго Востока прибылъ сюда нѣсколько дней назадъ.

— Ну какъ же тамъ? — настораживаюсь я.

— А вотъ, послушайте дальше.

И полковникъ — старый кадровый офицеръ, типичный русскій интеллигентъ, продолжаетъ:

— Когда я попалъ въ Шанхай, тогда уже убѣдился окончательно въ томъ, что ничего тамъ хорошаго для насъ не выйдетъ. Все запуталось среди мелкихъ интригъ хитросплетенной восточной политики, у которой русская междоусобица является лишь выгоднымъ слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ… Тогда я рѣшилъ пробираться на Балканы въ славянскія страны…

— Я какъ тамъ на счетъ работы? — интересуется кто то.

— Плохо. Никакой работы нѣтъ, напрасно многіе здѣсь превращались въ сибиряковъ[1] и пытались, вмѣстѣ съ коренными сибиряками, пробираться туда.

— Да и здѣсь вѣдь не медъ… — перебиваютъ его.

— Здѣсь лучше. Здѣсь нѣтъ этой желтой расы съ которой никакому русскому рабочему конкурировать невозможно. Японцы, китайцы — народъ выносливый и довольствуются горстью риса въ сутки. Попробуйте-ка посидѣть на этомъ благородномъ злакѣ! И, конечно, они работаютъ вездѣ, а русскимъ плохо, даже ужасно. Всѣ оттуда рвутся сюда. Ну, въ Шанхаѣ, напримѣръ, тѣ, кто попалъ въ разносчики газетъ, были счастливчиками. За мѣсто на улицѣ для продажи газетъ идетъ вѣчная отчаянная борьба. Кромѣ этого заработка, нѣсколько десятковъ человѣкъ попало въ типографіи наборчиками, а остальные голодаютъ и живутъ за счетъ Божьяго Промысла.

Далѣе полковникъ монотонно разсказываетъ о томъ, какимъ чудомъ онъ пробрался сюда.

— Два съ половиной мѣсяца въ морѣ болтался. И до сихъ поръ по землѣ ходить какъ то странно.

Въ другомъ углу два казака — кубанца разсказываютъ, какъ они пѣшкомъ пришли изъ Константинополя. Пришли, разумѣется, безъ денегъ и проч… Черезъ два мѣсяца, при помощи одной лишь казацкой смекалки, прошли всѣ пограничные кордоны и добрались до Софіи.

Есть среди казаковъ и одиночки, которые уже успѣли побывать и въ Бразиліи, и чуть ли не въ Клондайкѣ, тоже безъ всякихъ визъ, средствъ и аттестацій.

Ихъ отрывочные разсказы — фантазія Джека Лондона.

Въ нихъ и поѣздка въ экспрессѣ по безконечнымъ преріямъ, подъ вагономъ, и трюмъ, куда они забрались тайкомъ, переполненный крысами.

— Чуть не слопали насъ живьем! — добродушно вспоминаютъ два такихъ «искателя приключеній».

И всѣхъ этихъ «бродягъ» поневолѣ потянуло сюда, поближе къ родинѣ.

— Здѣсь какъ будто дома, да и Россія рядомъ — Черное море перешагнулъ и дома, — резюмируютъ они.

Слушаешь, смотришь, наблюдаешь все это, и сердце сжимается мучительной болью все отъ одной и той же назойливой мысли:

— Русь, родимая Русь, когда-же ты возстанешь со своего смертнаго ложа и примешь къ себѣ безконечно любящихъ тебя своихъ сыновъ!

Да, любовь къ родинѣ, вершины ея безумной боли познать сумѣли только тѣ, кто, скитаясь по всему лицу земли, нигдѣ не сумѣли найти утраченной радости быть гражданиномъ своей прекрасной отчизны!

Въ самомъ дальнемъ углу, весь обросшій волосами, въ лохмотьяхъ, сидитъ на койкѣ, поджавъ ноги подъ себя, человѣкъ и, качаясь, читаетъ Евангеліе.

Онъ уже два года, день и ночь, засыпая лишь на нѣсколько часовъ, читаетъ Евангеліе и — никакъ не можетъ его кончить.

Мимо меня проходитъ высокій взъерошенный человѣкъ. Это — «генералъ Врангель».

За нимъ почтительно шагаетъ другой, — его начальникъ штаба «генералъ Шатиловъ».

— Прикажите, Ваше Превосходительство, доложить объ этомъ императору, — тихо умоляетъ его генералъ Шатиловъ.

— Хорошо. Хорошо… Я подумаю, — отвѣчаетъ «генералъ Врангель».

Оба они направляются, маршируя по военному, къ койкѣ, гдѣ лежитъ «императоръ».

Это тоже взъерошенный и давно немытый человѣкъ.

Всѣ эти четыре человѣка — и «евангелистъ Матѳей», и «генералъ Врангель», и «генералъ Шатиловъ», и «императоръ» — больные и обреченные на вѣчное неизлѣчимое умопомѣшательство люди.

Они давно уже сошли съ ума и доживаютъ свои дни въ этомъ баракѣ.

Раньше — доблестные офицеры Русской Арміи, — теперь живые трупы.

…………………………………………………………………………………………………………………………………

Недалеко, около меня, на двухъ деревянныхъ койкахъ расположилась группа типичныхъ русскихъ интеллигентовъ и ведетъ нелѣпую и кошмарную по своему глубокомыслію бесѣду:

— Я замѣтилъ, напримѣръ,