Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс Страница 2

человечества. Другими словами, люди в понимании Сартра изначально обладают свободой выбора как своей природой. Хайдеггер в «Письме о гуманизме», косвенно отзываясь на этот текст Сартра, пишет, что этика связана с этосом – образом жизни в определенной домашней обстановке, который человек не может выбирать произвольно[2]. Можно утверждать, что Кожев ближе к Хайдеггеру, чем к Сартру, поскольку он тоже не верит, что люди свободны по природе. Как конкретные человеко-животные, мы всегда вписаны в определенный социальный, исторический и природный порядок. Однако люди имеют доступ к силам отрицания, которые позволяют им порвать со своим этосом и преобразовать свою предопределенную, естественную, знакомую, домашнюю среду. Конечно, можно спросить: даже если люди имеют такую способность, зачем это им? Ответ Кожева гласит: они не просто являются людьми, но должны продемонстрировать, что они люди. Если они этого не сделают, другие люди будут относиться к ним как к животным.

Люди для Кожева – это действительно негативная сила, направленная против природы, но он скорее хвалит, чем осуждает их за этот труд негативности. Человек утверждает свою ценность и получает признание лишь тогда, когда разрушает природу. Природа – враг человека, потому что она убивает его. На первый взгляд, эта оценка означает, что человек располагает надежным местом в некоем сверхъестественном, метафизическом порядке, – но Кожев решительно отвергает такое предположение. Люди не сверхъестественны и не метафизичны, потому что метафизического и сверхъестественного не существует – это лишь продукт религиозного воображения. Место людей – в небытии. И они демонстрируют это, возвращаясь к небытию снова и снова – в том, что Кожев называет борьбой за признание.

Кожев считал, что борьба за признание играет ключевую роль в человеческом состоянии и что история человечества есть история этой борьбы. Говоря о борьбе за признание, нам следует спросить себя: кто или что должно быть признано? Универсалистская традиция, берущая начало в европейском Просвещении, утверждает, что мы должны признать каждого отдельного человека как представителя человечества. А это означает также признание того, что каждый человек имеет те же потребности, желания, страхи и надежды и, соответственно, должен иметь те же права, что и все другие люди. Иначе говоря, классическое Просвещение верит в универсальность «человеческой природы», превосходящую все религиозные, культурные, этнические и классовые различия. С этой точки зрения борьба человека за признание – это борьба за человека против дискриминации, исходящей из его специфических телесных и культурных особенностей, против исключения из человечества и за включение в него во имя базовой общности человеческой природы.

Эта универсалистская модель была поставлена под сомнение, поскольку ее определение человеческой природы оставалось неясным. Какие потребности и желания можно было бы назвать естественно человеческими, а какие – нечеловеческими, так как они не продиктованы природой? Руссо и поздний Толстой, например, считали, что люди – в основе своей мирные существа со скромным набором потребностей и желаний, которые легко удовлетворить. Желания, ведущие к насилию и войне, они считали противоестественными, посеянными в человеческих сердцах цивилизацией, которая соблазнила людей, заставив их поверить, что им нужно больше, чем того требует их природа. Одержимые любовью к моде и престижу, цивилизованные люди не смогли удовлетвориться возделыванием собственного сада. Вместо этого они конкурировали за мнимые цели – за статус, богатство и власть, в которых на самом деле не нуждаются. Таким образом, ответом на критическое наблюдение, показывающее, что разные люди хотят разного, стали неприятие искажений человеческой природы, порожденных цивилизацией, и возвращение к основам. Борьба за признание приняла психологический, субъективный характер. Предполагалось, что люди будут бороться не только с внешними силами, несправедливостью и отчуждением, отрицающими их человечность, но и с внутренними искажениями их тел и душ, порожденными болезнями цивилизации, – чтобы вернуться к своей истинной, изначальной человеческой природе.

Но возможно ли такое возвращение? Правда ли, что, если человек отречется от всех цивилизационных императивов и соблазнов и вернется к своей человеческой природе, эта природа совпадет с природой всех прочих людей? Этот скептицизм некогда воплотил маркиз де Сад: есть люди, которые от природы имеют особые желания и используют довольно сильные средства для их удовлетворения. В XIX веке этот скептицизм был радикализирован и систематизирован. Ницше настаивал на принципиальных различиях в человеческой природе. Фрейд ввел идею бессознательного: человек не может полностью контролировать и формировать собственные желания. Человеческая природа, понятая как врожденный набор потребностей и желаний, стала неуловимой, а осознанное возвращение к этой природе – невозможным. Гендерные и этнические различия, а также культурные детерминанты стали восприниматься более серьезно. Человечество стало рассматриваться как лоскутное одеяло из разнородных идентичностей, а не как одна общая, универсальная идентичность. «Я – тот, кто я есмь» – таков был девиз. Внутреннее освобождение теперь понималось не как раскрытие универсальной человеческой природы, а как протест против универсальности во имя партикулярности, против общей идентичности во имя различия.

В обоих случаях – как в универсальном, так и в партикулярном – человеческая природа понимается как данность: у человека есть природа, и затем он вступает в борьбу за ее признание. Однако Кожев понимает борьбу за признание совсем не так. С его точки зрения, как уже было сказано, у людей нет никакой природы, или, скорее, их природа – небытие. Конечно, у людей, как и у всех животных, есть потребности и желания, такие как голод и жажда, которые они должны утолять. Но люди также способны отвергать инстинкт самосохранения и рисковать жизнью. Люди могут действовать вопреки животной составляющей своей природы и выражать свою человечность, отвергая свою животность. В выборе между жизнью и смертью человек может выбрать смерть.

Для Кожева у людей нет идентичности – ни универсальной, ни партикулярной. Идентичность – это то, чем обладают природные вещи, включая животных. На протяжении всего своего существования такие вещи остаются идентичными сами себе. Напротив, нося внутри себя небытие, человек, так сказать, неидентичен. Небытие открыто всему: оно предполагает потенциально неограниченное число возможностей человеческого существования. Эти возможности различаются, но небытие как их источник остается тем же. Другими словами, идентичности людей различны, но их неидентичность одинакова. Универсальность человеческой неидентичности, основанная на самоидентичности небытия, заставляет Кожева думать, что история человечества завершится установлением всеобщего и однородного государства, в котором неидентичность каждого будет признана. Однако, когда человеческая неидентичность признается, возникает опасность, что она исчезнет и с людьми будут обращаться как с животными, имеющими от природы заданный набор потребностей и желаний. Следовательно, людям, чтобы оставаться людьми, необходимо и дальше практиковать самоотрицание и самопреодоление, даже в условиях постистории. Но как Кожев описывает генеалогию человека, понятого как самоотрицание?