Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский Страница 2

Коблик и Фрейдинзон сидят на земляных нарах и ждут, что у меня получится. Но у меня, конечно, ничего не могло получиться.

Всю ночь я безобразно мерз. Спать не мог. Мороз стал неотвратимым, вездесущим... Он пахнул железом и могильной глиной. Тьма в землянке была совершенная. Полная неизвестность, что будет завтра. С редкою ясностью стояли перед глазами картины погасшего дня: слепящее снежное солнце, трупы по берегам Редьи, кровь около прорубей.

В темноте слышен неумолкающий шум движения: танки, кони, голоса. Все движется к передовой. Оттуда изредка доносится пулеметная стрельба.

А утром куда же? Опять в шалаш. Кроме сухарей, есть нечего.

18 февраля.

Живем в одной из трех изб, уцелевших в Давыдове. Трудно сказать, сколько в нее набилось людей. Полным-полна коробочка... Днем еще туда-сюда — многие уходят от налетов в землянки, а на ночь все жмутся под теплую кровлю, собирается несколько десятков человек.

Днем на столе даже можно разложить материалы. Пытаюсь их изучать.

Из любопытства со второй половины дня начал подсчитывать, сколько раз часовой из комендантской команды пробьет воздушную тревогу железкой по подвешенному к дереву пустому стакану от снаряда: за полдня—шестнадцать. На другой день с утра насчитал опять шестнадцать, потом сбился со счета и бросил — надоело.

Я гораздо спокойнее относился к тревоге, чем другие. По неопытности. Но потом увидел, что наши летчики во время тревоги убегают в лесок или ложатся в снег возле своих У-2.

На третий день наконец я испытал на себе бомбежку.

Не знаю, от чего, от слабости ли (всю неделю я болею) или от отвращения к таким переживаниям — не могу все записывать...

Свист падающей бомбы прижал нас всех к доскам пола в избе. Изба зашевелилась от взрыва. Информатор армейской газеты Белкин, лежа возле порога, то высовывался за дверь, то вползал в избу обратно.

Для памяти отмечу смешливость, которая напала на меня в тот момент, когда только что начали рваться бомбы и я увидел, как все, кто был в избе, а с ними и я, кинулись на пол. В антракте между разрывами бомб, между спазмами ошеломленности мы с Белкиным не могли без смеха смотреть друг на друга.

Вторым взрывом вдавило в горницу рамы и дунуло так, что поднявшийся было с пола Белкин повалился опять, а с ним и я. После этого мы ринулись на улицу.

Страшно ли мне было? Конечно, страшно.

Я перебежал дорогу (уже один), нашел удобную яму.

Лежа в снегу, уже на самом берегу Редьи, вдруг увидел, что на дороге посередине реки стоит лошадь — у нее три ноги. Сделает корпусом движение вперед, но как бы споткнется на отсутствующую ногу и все-таки устоит, удержится на трех ногах и опять выпрямится. Внешне лошадь совершенно спокойна. Вместо ноги—тонюсенький ремешок, кончается он лежащим на дороге копытом. Когда лошадь пытается шагнуть — она как бы спотыкается, а ремешок сильно прогибается, потом лошадь выпрямляется, и ремешок натягивается опять. А от костей ноги не осталось и следа.

Когда я бежал на берег, слышал стоны. Всего пострадало семнадцать человек, трое из них убито. Тяжело ранен заместитель командарма, генерал Галицкий.

Нас бомбили три пикировщика.

Как выяснилось потом, бежал я уже после того, как разорвалась последняя бомба, и как раз туда бежал, где больше всего их упало.

Ночью я забрался на широкую печку и впервые за много дней снял шинель и валенки.

Было темно, когда вокруг избы начали рваться снаряды. Нас обстреливала немецкая артиллерия.

Все ушли в лес. Я ушел последний, так как был единственным, кто спал раздетый и без обуви. Долго искал в темноте папку с документами, которую взял под расписку из оперативного отдела штаба армии.

Потом уже, когда мы перебрались в Малые Горбы, ложась спать, я подкладывал папки себе под голову вместо подушки. Для мягкости папки накрывал ватником.

14 марта.

Во время воздушной тревоги обычно никуда не ухожу. Надеваю только шапку-ушанку, чтобы смягчить удар, если свалится какая-нибудь доска, полка или что-нибудь в этом роде. А от пули истребителя где же тут уберечься? Конечно, идеально сидеть в щели. Но при частых тревогах, при постоянном звоне в небольшой колокол, подвешенный на крыльце комендантской команды, пришлось бы весь день сидеть в щели.

Хозяин нашей избы, старик в очках с металлической оправой,— умелый мастер на все руки и очень приятный человек. Он умеет делать буквально все, что требуется в колхозном хозяйстве: пахарь, слесарь, столяр, сапожник, бондарь, каменщик, печник, охотник, шорник...

В своей деревне он желанный гость в каждой избе. Повсюду у него должники. Когда он идет по деревне, уж обязательно кто-нибудь заманит его в свою избу, угостит водкой, чтобы хоть так его отблагодарить, расквитаться с ним. За это его журит старуха жена.

Хочется называть его не стариком, а старичком: очень скромного роста, по росту же не слишком большая и не маленькая седая борода, аккуратный, опрятный черный пиджачок, ладные сапожки, небольшие, неторопливые, но всюду поспевающие руки, никакой суеты, на всех и на все смотрит внимательными, тоже небольшими, но, кажется, ничего не пропускающими, доброжелательными глазами.

И как охотник он тоже вдумчивый. Даже на своей усадьбе, в самой деревне он успешно промышлял — ставил на кротов и хорьков до пятидесяти капканчиков. В день попадалось от пяти до двадцати штук. Относил в Старую Руссу, там в «Охотсоюзе» платили за шкурку крота—1 рубль, за хоря —15 рублей.

Интересен говор старика, характерный для здешних мест: «Езда была безутешная» (часто запрягали, ездили, лошади не стояли—постоянно в работе. Быстро изнашивались хомуты, которые шил старик). «Эта игра гораздо медленная» (наблюдая, как мы играем в Шахматы с Губером). «Подними ложку с назёми» (с пола).

У него две внучки. Младшая (лет девяти) — белобрысенькая, с бледным вытянутым личиком, с которого почти никогда не сходит выражение смертельного испуга, в голубых, запавших уже глазах ее постоянный страх, напряженное ожидание налета. Она и ходит пригнувшись и даже сидеть боится прямо — жмется, никнет к земле, к полу. Говорит только об одном — о самолетах и бомбежках.

Инструктор по работе среди войск противника капитан Вагнер допрашивает немцев в комнатенке военфельдшера. Он всегда ведет допрос безукоризненно тактично, культурно.

Иногда сидит с нами и другой инструктор седьмого отделения, Острой, сам немного похожий на немца.

На столике горит быстро оплывающая свеча. Порою от нее остается