34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон Страница 18

Я заставляю себя сконцентрироваться на других вещах, которые говорит мой коллега, но словно нахожусь в тумане до тех пор, пока не беру себя в руки и не отталкиваю мысль о пальце на задний план.

Когда я подхожу к Нику и вижу его истощенное тело и тонкую бороду, мне вспоминаются мраморные статуи Иисуса Христа, снятого с креста. Катетеры и датчики мониторов расположены там, где должны быть стигматы. Тьяго сообщает мне, что он практически не коммуницирует, только мычит или стонет время от времени. Я слушаю его грудь и понимаю, что она ужасно переполнена.

Линии на мониторе говорят, что, хотя на поле боя задействовано много передовых медицинских технологий, мы все еще сражаемся с армией бактерий, грибков и вирионов[9]. Нам нужно освободить захваченную ими иммунную систему.

Когда в 04:00 срабатывает сигнал тревоги, у меня сердце уходит в пятки: на экране мелькает число 23, номер койки Ника. Я подбегаю к койке и вижу, что медсестра сжимает большой зеленый резиновый мешок, прикрепленный к маске на лице Ника. Она искусственно нагоняет воздух в его легкие. Пациент уже недостаточно силен, чтобы дышать самостоятельно.

— Содержание кислорода в крови упало, — говорит Тьяго.

Взяв у нее мешок, я чувствую сопротивление в легких Ника. Они напряглись и стали похожи на резину из-за жидкости и гноя, вызванных инфекцией. Приходит Эш и готовит все необходимое, чтобы ввести Ника в глубокий искусственный сон. Тьяго нажимает на кнопку, и перед окном, выходящим в коридор, опускается занавеска, словно мы собираемся заниматься чем-то стыдным. После того, как я ввожу жемчужно-белый пропофол в катетер, Эш интубирует пациента. Он говорит Нику в ухо: «Мы ненадолго введем вас в сон».

Состояние Ника тяжелое, и это единственный разумный курс действий. Тем не менее мы чувствуем себя ужасно, вводя человека в сон и понимая, что обратного пути уже может не быть. Мы лишаем его последнего момента в сознании.

Тьяго подготовила аппарат ИВЛ, и все проходит гладко. Когда Эш уходит, я записываю в карту введенный препарат.

— Знаете, Том, он, казалось, немного оживился, — говорит мне Тьяго. — Он открыл глаза, и я думала, что мы поговорим. Я понимаю, что это звучит дико, но у меня сложилось впечатление, будто он специально перестал дышать.

Я пожимаю плечами, думая, что Тьяго, вероятно, перенервничала.

— Теперь все под контролем. Он не может не дышать, — говорю я.

Тьяго нажимает на кнопку, и занавеска поднимается. Я смотрю на грудь Ника, которая резко поднимается и опускается благодаря работе аппарата ИВЛ. Тут я вспоминаю, что сказал мужчина в отделении неотложной помощи: «Кстати, он хочет умереть».

Думаю, теперь все в порядке. Что еще может пойти не так?

До следующей ночи ничего не происходит. На момент передачи дел от дневной смены к ночной у нас нет никакой дополнительной информации о нем. Это большой город, и человек легко может здесь затеряться. Приятно слышать, что Нику требуется меньше норадреналина, чтобы поддерживать стабильное артериальное давление. Я надеюсь, что ему становится лучше. Для меня это последняя из четырех ночных смен, и в таких случаях я всегда нервничаю.

Во время обхода у меня уходит много времени на пациента, перенесшего трансплантацию печени, он в тяжелом состоянии. Ему требуются регулярные переливания тромбоцитов, чтобы предотвратить смертельно опасное кровотечение. Я также работаю с мужчиной средних лет, которому удалили половину кишечника, — в бреду он пытается соскочить с кровати и выдернуть все катетеры. Я пугаюсь, когда 05:30 срабатывает сигнал тревоги и на мониторе высвечивается номер 23.

Я подбегаю к Нику и вижу, как Тьяго машет руками. Синяя линия на мониторе дает понять, что случилось. Хотя мы подключили Ника к аппарату ИВЛ, содержание кислорода в его крови стремительно падает. У нас есть несколько минут, чтобы что-то предпринять до остановки сердца. Но что происходит? На мгновение меня завораживает монитор, показатели на котором выглядят так, будто судьба Ника играет с нами.

— Все показатели были в норме, а через мгновение все пошло не так, — говорит Тьяго.

Ее голос выводит меня из оцепенения. Я пытаюсь заставить свой мозг, охваченный усталостью и адреналином, мыслить рационально. Гудящий аппарат ИВЛ, подключенный к центральной больничной системе подачи кислорода, регистрирует его хороший уровень и высокое давление при прохождении газа. Дыхательная трубка прикреплена к аппарату ИВЛ и правильно расположена на губах пациента. Мы смотрим на Ника: несмотря на то что газ под большим давлением проходит глубоко в его горло, его грудь не поднимается и не опускается как следует. Я беру стетоскоп, чтобы послушать, что происходит в легких Ника: в них практически ничего не входит. Не самая благоприятная для жизни ситуация.

— Давайте приниматься за дело, — говорю я, отсоединяя дыхательную трубку Ника от аппарата ИВЛ и подсоединяя к ней зеленый резиновый мешок. Я начинаю сжимать мешок. Черт, как тяжело протолкнуть кислород в легкие! Где-то в дыхательной трубке или ниже в дыхательных путях наблюдается сильное сопротивление. Но что могло произойти так быстро? Благодаря интенсивным сжиманиям мешка грудная клетка приподнимается, и содержание кислорода в крови немного повышается. Приходит Эш, среагировавший на сигнал тревоги. Я объясняю ему, что происходит. Он сжимает мешок.

— Мы должны повторно его интубировать, — говорит он.

На этот раз все проходит быстрее, потому что Ник уже без сознания. Эш делает все с легкостью. Одна дыхательная трубка выходит, а другая входит.

— Теперь сопротивление гораздо меньше, — говорит Тьяго, сжимая мешок.

— Казалось, трубка и раньше была установлена правильно, — говорит Эш, осторожно привязывая новую дыхательную трубку ко рту Ника. Синий показатель содержания кислорода в крови поднимается до нормального. Я подношу старую дыхательную трубку к свету и прищуриваюсь. Ее перекрывает огромная пробка оранжевой слизи с отверстием в несколько миллиметров посередине.

— Мы его душили, — говорю я.

Я возвращаюсь в больницу через 36 часов на дневную смену выходного дня. Врачи, дежурившие ночью, передают нам дела в кабинете со стеклянными стенами. Атмосфера царит приятная: собралась большая команда, и осенний свет струится в окна. Врач-консультант включил Майлза Дэвиса, чтобы «помочь нам думать», и принес к чаю коробку пончиков. Нам сообщают, что состояние Ника стабилизировалось, и мы можем отключить его от аппарата ИВЛ. «Его сестра приехала, — говорит один из ночных врачей. — Может кто-нибудь поговорить с ней и что-то выяснить о нем?»

Я иду в одну из семейных комнат. Там на стене висит картина, много лет