Под нелегальной кличкой М - Фриц Зимон Страница 17

Когда я рассказываю о пережитом в концентрационном лагере, меня часто спрашивают, какой вид смерти был самым жестоким. Я всегда отвечаю: смерть от голода.　

Каждому заключенному угрожала смерть от голода. Уже через несколько дней после пребывания в лагере наступала первая стадия голодания: чувство голода становилось прямо-таки болезненным, жадность к еде не ослабевала даже тогда, когда удавалось наполнить желудок больше обычного. Через несколько недель у заключенного наступал быстрый упадок сил, сопровождаемый болями в мускулах, суставах, ревматизмом и фурункулезом. Между тем алчность к пище возрастала в такой степени, что он мечтал лишь о капусте и брюкве. Только величайшим напряжением воли можно было сохранить в таком состоянии надежду на лучшие времена. В этой второй стадии голодания находилось подавляющее большинство заключенных. Тот, у кого не хватало силы воли, неизбежно переходил в третью и последнюю стадию. Она наступала, когда заключенный становился настолько слаб, что уже не мог работать. Тогда его переводили в карантинный барак, который назывался «домом покойников». Внутри барака вдоль стен и посередине размещались трехэтажные покрытые соломой нары. Не было ни столов, ни скамеек. Помещение было забито тяжело больными и обессилевшими заключенными. В бараке нечем было дышать. Раздавались стоны и кашель. Слышалось хрипение умирающих.　

Необходимо особо подчеркнуть, что истребление людей в концлагерях имело место задолго до того, как оно нашло свое теоретическое обоснование в нацистской идеологии.　

В этой связи я хочу напомнить о так называемых боксхеймских документах, которые задолго до прихода Гитлера к власти вызвали в Германии бурю возмущения своими бесчеловечными требованиями. Правда, тогда руководящие нацистские круги утверждали, что в этих документах выражено только личное мнение некоторых членов национал-социалистской партии и они не отражают линии НСДАП. Однако политика этой партии, проводимая ею с момента захвата власти, достаточно наглядно доказала, что уничтожение «нежелательных элементов» уже тогда было составной частью ее программы.　

В боксхеймских документах содержалось требование умертвить всех, кто не может себя прокормить: слабых, престарелых, имеющих плохую наследственность, калек. Все они должны были проявить «мужество» и «добровольно» уйти из жизни, чтобы не становиться обузой для третьего рейха. Это варварское требование дополняла особая статья, в которой говорилось, что государство должно «помочь» тем, кто не может проявить такое «мужество».　

Среди заключенных в Нойенгамме было несколько врачей и других медицинских работников, которые отказались впрыскивать яд людям, находившимся в домах престарелых, калек и в психиатрических больницах.　

В концлагере существовало правило: каждый заключенный, становившийся из-за упадка сил, болезни или ранения неработоспособным, рассматривался как «обуза». Для такого нацистское государство считало излишним выделять более чем скудную еду, и его хладнокровно умерщвляли методами, о которых речь пойдет дальше.

Глава пятнадцатая

В пять часов утра раздавался короткий пронзительный звонок и от барака к бараку прокатывалась команда:　

— Вставать!

Как наэлектризованные, вскакивали заключенные со своих нар. Быстро убирали соломенные подстилки и тюфяки, а затем бросались к умывальникам, чтобы вовремя захватить место. Через несколько минут в особом помещении, где на несколько человек полагался общий шкаф для мисок и ложек, мы получали завтрак: пол-литра жидкого супа и сто граммов хлеба. Не успевали заключенные опорожнить миски, как староста барака орал:　

— Становись!　

И сразу по сигнальному свистку дежурного эсэсовской охраны мы срывались с места, строились перед бараком по пять человек в ряд, и нас пересчитывали.　

Тем временем на лагерной площади играл военный оркестр, составленный из заключенных чехов. Как по мановению жезла, колонны заключенных приходили в движение и маршировали к площади. Когда последняя колонна становилась на место, раздавалась команда:　

— Смирно!　

Старосты бараков рапортовали эсэсовцам — начальникам блоков о численном составе бараков, а те докладывали об этом дежурному начальнику лагеря. Затем раздавалась команда:　

— Лагерь, смирно! Шапки долой!　

Эсэсовцы тоже должны были стоять навытяжку. Команда «Шапки долой!» давалась, конечно, только нам. Дежурный начальник лагеря рапортовал о количестве заключенных коменданту или его заместителю. После этого следовал приказ:　

— Шапки на голову! Рабочим командам построиться!　

Каждый заключенный был зачислен в одну из рабочих команд, обслуживавших военные предприятия, расположенные вокруг лагеря. Команды состояли большей частью из рабочих разных специальностей. Были специальные команды для внутрилагерного обслуживания: сапожники, портные, рабочие кухни. Через несколько минут под звуки марша колонны начинали двигаться к месту работ.　

Вскоре площадь пустела. Лишь там и сям лежали люди. У них не было сил, чтобы идти на работу со своими товарищами. Иногда на земле оставалось столько заключенных, что лагерная площадь напоминала поле битвы.　

Через некоторое время появлялись особые колонны узников с маленькими плоскими тележками и подбирали своих несчастных товарищей. Их сваливали один на другого и увозили в лазарет. Там под надзором дежурного эсэсовца санитар из заключенных отбирал тех, кого считал возможным подлечить. Количество таких заключенных всегда зависело от того, сколько в данный момент было свободных мест в лазарете. Остальных, в том числе и еще живых, отправляли в морг.　

Тем временем другие заключенные принимались за каторжную, изнуряющую работу.　

В двенадцать часов снова производили перекличку, после чего объявляли часовой перерыв, во время которого каждый заключенный получал литр баланды. В ней плавало несколько кусочков брюквы или какой-либо другой зелени, иногда пара листиков кислой капусты. Изредка давали перловую кашу или нечищенный картофель с ложкой кислого творога. Затем от часа дня до шести вечера заключенные снова работали.　

Условия, в которых приходилось работать, были в различных командах неодинаковыми, и хотя эсэсовская охрана требовала максимально высоких темпов работы, все же время от времени попадались и «хорошие» надзиратели. Это были эсэсовцы, в которых еще теплилось нечто вроде остатков человечности, и они не так сильно били и погоняли нас. На военных предприятиях надзор за заключенными осуществляли штатские, большей частью члены НСДАП. Им были подчинены некоторые заключенные-специалисты, назначенные старшими рабочими или капо. Однако общий надзор над всей командой осуществляли охранники-эсэсовцы.　

Из работавших вне лагеря самой большой была команда, занятая на очистке одного из каналов Эльбы. В ней насчитывалось несколько тысяч заключенных, и ее сопровождала рота эсэсовских охранников. Начальник команды, обер- или хауптшарфюpep[13], имел неограниченное право распоряжаться жизнью каждого узника. «Команда Эльбы», как ее называли в лагере, пользовалась самой дурной славой. Не проходило и дня, особенно с 1942 года, когда при возвращении вечером в лагерь не приходилось бы тащить с собой по крайней мере двадцать трупов и столько же полуживых заключенных.　

К семи часам вечера команды