История жизни, история души. Том 1 - Ариадна Сергеевна Эфрон Страница 17

От Мульки получаю известия более или менее регулярно, знаю, что и вам он написал. Он как будто бы собирается, если удастся, съездить на месяц в Москву. Вот бы хорошо. Я бы тоже очень хотела, но пока не могу! Но всё же не теряю надежды. Обо мне не волнуйтесь, родные мои. Я нахожусь в полной безопасности, работаю, сыта — значит — жива. Что эта жизнь, особенно по нынешним временам, никак меня не удовлетворяет, вы и сами знаете. Не могу сказать, как мне больно и обидно, что всё это время я была не с мамой, не с вами, что была не в состоянии вам помочь. Если бы я была с мамой, она бы не умерла. Как всю нашу жизнь, я несла бы часть её креста, и он не раздавил бы её. Но всё, что касается её литературного наследия, я сделаю. И смогу сделать только я.

Родные мои, переживите как-нибудь всю эту историю, живите, -как мне хочется отдать вам все свои силы, чтобы поддержать вас. Но сейчас я ничего не могу сделать. Зато потом я сделаю всё, чтобы вы были спокойны и счастливы. И так будет.

Напишите мне про родных — Мишу1, Веру, Кота, Нюру, Лизу, известно ли что о Сереже, пишут ли Ася и Андрей?2 Что с Андреем? Ему уж пора быть дома - или на фронте. Что Дима и Валька? Напишите!

Обнимаю вас и целую, родные мои.

Ваша Аля

1 Речь идет о муже В.Я. Эфрон Михаиле Соломоновиче Фельдштейне.

2 Анастасия Ивановна Цветаева (1894-1993) - сестра М.И. Цветаевой. Была арестована 2 сентября 1937 г. и в 1942-м находилась в заключении. Андрей Борисович Трухачев (1912-1993) - сын А.И. Цветаевой. Был арестован одновременно с матерью в Тарусе вскоре после окончания архитектурного института. В 1937-1942 гг. также находился в заключении, летом 1942 г. мобилизован и как инженер-строитель направлен в Архвоенстрой.

З.М. Ширкевич

5 августа 1942

Дорогая моя Зина, получила сегодня Ваше письмо от 14.7, отвечаю немедленно. Спасибо Вам и Лиле, родная, за вашу любовь, память, за ваше большое сердце. Дня два тому назад отправила вам маленькую записочку с двумя рисуночками1. Вы, верно, её уже получили. Боюсь, что в тот же конверт случайно попал черновик моего заявления в Президиум Верховного Совета — если да, не удивляйтесь. Моя рассеянность безгранична, вместо того, чтобы положить названный черновик в пустой конверт, я, видимо, сунула его в письмо — не то к вам, не то к Мульке.

Сердце моё, мысли мои рвутся к вам. Вас обеих, всю вашу жизнь в эти страшные дни и месяцы я представляю себе так, как если бы разделяла её с вами2. Много-много думаю о вас, и ужасно хочется помочь вам, снять с вас часть всех этих внеплановых тягот — но, к сожалению, я совсем беспомощна, могу только думать о вас да писать вам.

Моя жизнь идёт всё по-прежнему, так же и там же работаю, работа не тяжёлая, я свыклась с ней. Вы беспокоитесь о моих лёгких, но производство не вредное, скорее наоборот — мы производим зубной порошок, и от меня приятно пахнет мятным маслом, а хожу я в белом халатике, как медсестра. Я рада, что работаю теперь не на швейной машине, — мне гораздо легче, меньше устаю, чувствую себя лучше.

I ОМ)|САМ US'iv

ей «- l» •

cuC UgAfrM* o.ni • Qyc л/> -

■£Г

hA WLK* t4 йл>

fA'k

r

Hmim 6бАиЛ

1T11U1

«-ЬС.’’ C.

_

Письмо А. Эфрон от 1 августа 1942

Отчего вы ничего не пишете мне насчёт Димки? Мне очень за него тревожно — что он, где? Напишите, пожалуйста. Грустно мне было узнать о смерти маленького своего племянника3, какой он был славный и странный мальчик - как, впрочем, и все мальчики в нашей семье. Я помню, как любила его Лиля.

Очень прошу вас, дорогие, написать мне про мамины рукописи — пишу вам об этом в каждом письме, прислать адрес брата и, если есть, фотографии, кроме того, напишите, что известно вам про Андрея и Асю. Как обидно, что Асе не пришлось увидеться с мамой!

Мамину смерть как смерть я не осознаю и не понимаю. Мне важно сейчас продолжить её дело, собрать её рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать всё о ней, что помню,— а помню бесконечно много. Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе своё большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы её, чем я. Я не верю, что нет больше её зелёных глаз, звонкого, молодого голоса, рабочих, загорелых рук с перстнями. Не верю, что нет больше единственного в мире человека, которого зовёшь мамой. Но на всё это не хватает слов, вернее - трудно писать об этом так, как пишу я это письмо - наспех, за обшим столом в общежитии. Об этом я впоследствии напишу книгу, и тогда хватит слов и все слова встанут на место.

От Мульки и Нины получаю письма не особенно часто, но регулярно. Я очень люблю их обоих и очень рада, что оба они оказались друзьями на высоте, друзьями в тяжёлые дни. И Серёжа и мама также очень любили их, да и вы к ним относитесь неплохо.

Ужасно мне надоело здесь, в глубоком тылу. Ужасно силой судеб оставаться в стороне, когда гитлеровские бандиты терзают нашу землю. Все наши горести — их вина. Не знаю, помогут ли мои заявления, но почему-то надеюсь.

Крепко обнимаю и целую обеих. Пишите.

Ваша Аля

1 Видимо, речь идет о письме от 1 .VIII. 1942 г.

2 В письме Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич от 1.VIII.1942 г. А.С. пишет: «...недавно видела в кино Москву и разбитый памятник Тимирязеву - какой ужас, ведь вы так близко!» Они жили в доме № 16 по Мерзляковскому пер., недалеко от Никитских ворот, где стоял памятник Тимирязеву, пострадавший во время бомбардировки.

3 По дороге в эвакуацию из блокадного Ленинграда А.Я. Трупчинская с тяжело заболевшими внуками Мишей Седых (р. 1934) и Сашей