Человек не пропал без вести - Абрам Вениаминович Буров Страница 16

— Царство ему небесное! — крестится старуха в черном, стянутом у подбородка платке.　

— Кому?　

— Летчику нашему.　

— Да живой он, — шикают на старуху. — Говорят, сел за Невской заставой.　

— И немец сел, — подсказывает кто-то. — Женщины схватили его.　

Позже стало известно имя летчика, таранившего ночью немецкий бомбардировщик. Это был младший лейтенант Алексей Севастьянов. Еще накануне его знали только однополчане, теперь о нем говорили всюду. Даже бывалые воздушные бойцы из других полков и дивизий с почтением произносили имя героя.　

Анатолий Панфилов, любивший послушать старых летчиков, стоял молча.　

Говорил широкоплечий, по-монгольски скуластый капитан Шалимов:　

— Молодец парень. Я бы такому при жизни поставил памятник.　

Анатолию было приятно, что немолодой уже летчик, всегда считавший полеты простой, будничной работой, восхищается подвигом незнакомого ему младшего лейтенанта. Выходит, Анатолий крепко ошибся, когда обвинил капитана в недоверии к молодым. Все случилось из-за того, что Шалимов отказался взять его на боевое задание.　

Конечно, Анатолий был тогда неправ. Он понял это еще во время выступления капитана на партийном собрании. Правда, когда Шалимов попросил слово, Анатолий посмотрел на него с тревогой. Он знал, что Шалимов редко хвалит. А тут еще эта стычка между ними.　

И действительно, капитан начал с этого случая. Анатолий низко опустил голову.　

— Младший лейтенант Панфилов беспокойный человек, — сказал капитан на собрании. — С ним даже ругаться приходится. Не может он сидеть на аэродроме: все бы ему летать да летать. Поэтому я считаю, что хотя он и самый молодой среди нас, хотя по анкете, которую здесь читал секретарь, мы видим, что он только недавно стал совершеннолетним, — принять его в партию надо. Нашей партии нужны люди с горячими сердцами. А у Панфилова сердце горячее.　

Вспомнив об этом, Анатолий, как и тогда, на собрании, покраснел.　

Но, оправившись от неожиданно нахлынувшего смущения, он мечтательно сказал:　

— Повидать бы этого храбреца.　

В ту минуту он еще не знал, что ему предстоит участвовать в операции, как бы продолжающей подвиг Алексея Севастьянова.　

Коротко стриженный человек с бесцветными, точно выгоревшими ресницами, долго не мог прийти в себя. Он, немецкий пилот, летавший над всей Европой, никогда не считал себя трусом. Двадцать раз он бомбил Лондон, а это что-нибудь да значит! И вдруг сегодня его сбил какой-то юнец. Обер-лейтенант думал, что это дело рук не иначе как знаменитого русского аса, но в комнату, где шел допрос, вошел молодой летчик. Обер-лейтенант не мог понять, как этот молокосос решился на такой поступок.　

Хорошо еще, что удалось раскрыть парашют. Но на земле тоже произошло что-то невообразимое. Если коммунисты не убьют его, он всю жизнь будет помнить лица этих русских женщин.　

Немец поежился. Страшная страна. Здесь все делается не так, как всюду. Летчик, оставшись без боеприпасов, врезается в бомбардировщик, а боевого немецкого офицера хватают в плен женщины.　

После пережитого страха обер-лейтенант выглядит обмякшим. Будет ли он отвечать на вопросы? Конечно, будет. Что ему еще остается? Фюрер, заваривший эту кашу, далеко, а русские рядом. С ними не поиграешь в прятки.　

Он боязливо оглядывается и, спрятав зрачки за белесыми ресницами, тихо говорит:　

— Седьмого ноября, в самый большой ваш праздник, будет самый большой налет на Ленинград.　

Пленный бросает короткий взгляд на переводчика, словно хочет проверить, какое впечатление произвели на него эти слова. Затем снова опускает глаза и продолжает;　

— Нам говорили, что ваш город называют колыбелью революции, и фюрер будто сказал: седьмого ноября надо хорошенько качнуть эту колыбель.　

Человек, допрашивающий пленного, задает короткие вопросы. Ответов он требует прямых. Коверкая непривычные русские названия, немец говорит, что он стартовал с аэродрома, расположенного близ города Дно. Но он не скрывал, что в эти дни немецкая авиация придвинулась еще ближе к Ленинграду. 250 километров от Дно до Ленинграда казались теперь гитлеровцам слишком большим расстоянием. Куда удобнее летать с Гатчины и Сиверской. Сколько лишних вылетов можно сделать на Ленинград, сократив маршрут!　

Особенно много самолетов в Сиверской…　

Сказав это, пленный бросает взгляд на русского офицера, словно хочет спросить: ну, теперь вы меня не расстреляете? Но тот не замечает безмолвного вопроса пленного. Человек, ведущий допрос, озабоченно смотрит на лежащую рядом карту. Ему не надо измерять расстояние до этих аэродромов. Даже спросонья он скажет, что по прямой до Гатчины нет и сорока километров, а до Сиверской — шестьдесят. Лететь оттуда до линии фронта сущий пустяк. А от линии фронта до центра Ленинграда и того меньше: полторы — две минуты.　

Он озабоченно смотрит на часы. Даже до позднего осеннего рассвета времени осталось не так уж много. Надо торопиться, чтобы застигнуть немцев врасплох.　

Сборы у летчиков-штурмовиков недолгие. Они привыкли быть всегда наготове. Когда стало известно, кто включен в группу, все поняли: вылет необычный. Уж раз летит сам командир полка Поляков, а с ним такие мастера штурмовых атак, как Шалимов и Смышляев, — значит, дело не простое.　

Вылет был действительно не обычный предстояло штурмовать самолеты, стянутые немцами на сиверском аэродроме для удара по Ленинграду. Анатолий не скрывал своей гордости. Шутка ли, идти с такими летчиками и на такое дело!　

Небо над вражеским аэродромом рябило от зенитных разрывов. Анатолий старался не смотреть на эти расползающиеся клубочки. Лучше смотреть на землю, на аэродром, над которым медленно, нехотя плывет дымок. В нескольких местах сквозь этот сизый дымок прорывается пламя. Значит, бомбы попали в цель. Но на противоположной стороне аэродрома все так же чинно стоят самолеты. Их много. По широко распластанным крыльям сразу видно бомбардировщики. Отсюда они должны лететь на Ленинград…　

Анатолий ловит в прицел эту стайку и, круто пикируя, не отпускает гашетку.　

В голове одна мысль; побольше разбить и сжечь самолетов. Побольше, чтобы ни один из них не смог взлететь.　

Он прижимает гашетку, но выглядывающие из крыльев тупые рыльца стволов уже не мигают багровыми вспышками. Как жаль, что кончились боеприпасы! Надо бы сделать еще несколько заходов.　

Выскочив из атаки крутой горкой, Анатолий сильно кренит машину. Так лучше виден аэродром. Справа пылают четыре бомбардировщика, рядом — еще два. Вблизи летной полосы целых пять костров. Дальше тоже горят самолеты…　

Догоняя ведущего, Анатолий бросает короткий взгляд на аэродром. Ему вдруг становится весело. Глаза сверкают озорством. Во весь голос он затягивает:　

Орленок, орленок, взлети выше солнца…　

Но тут же перестает петь. Отвлекаться опасно, надо следить за приборами и смотреть в оба вокруг себя, чтобы не прозевать вражеских истребителей. Однако песня не выходит