Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский Страница 150

Не было случая, чтобы во время атаки не поднялось бы по сигналу хоть одно подразделение. Люди вели себя превосходно. Беда в том, что, несмотря на чудовищный огонь нашей артиллерии, батареи немцев не были подавлены.

Новый год встретили на мызе у своих хозяев, где нас поселили.

Две милые девочки хозяев — Аида и Ливия (10 и 13 лет) — зажгли в гостиной свечи на елке. И вот вся семья латышей запела псалмы: Аида держала перед собой книгу, отец и мать иногда тоже заглядывали в нее.

Когда свечи на елке догорели, хозяин рассказал нам, как он прятал от немцев советского летчика. Летчик отбомбился над Кёнигсбергом и на обратном пути вынужден был из-за неисправности в моторе выброситься на парашюте.

Хозяин сказал:

— Я теперь у этого летчика оторвал бы голову, если бы где-нибудь его бы встретил.

В чем же дело? Хозяин спас ему жизнь, подобрал его в лесу, несколько месяцев кормил его и прятал от немцев. Но парень был совсем молодой и заскучал. Понемногу он начал выходить из подвала и делать в окрестностях разведку. Познакомился с русскими девушками, которых угнали немцы. Девушки работали на соседних мызах. Повадился ходить к ним по ночам. Кто-то из них, якобы из ревности, донес. Летчик исчез бесследно, а хозяина, после безрезультатного обыска, вызвали в Митаву на допрос. В тюрьме он просидел две недели. Ему сломали два ребра, но он не сознался в том, что укрывал летчика.

Не может наш хозяин простить летчика: зачем ходил к девушкам!

Головные боли с каждым днем усиливаются. Упадок сил такой, что встанешь с постели, наденешь один сапог — и уже опять хочется лечь и отдохнуть.

Продиктовал на машинку рассказ для газеты: «Колыбельная песня».

Язык:

«Как говорит пословица: один раз в год и грабли стреляют».

«Имеет попытку пожить с ней».

«Изобретение собственных родителей образца 1925 года, о чем и докладываю».

«Ишь как капитан крепко рисует» (то есть выражается).

«Николаев его не переваривает, а Петров — его. У обоих желудки неважные».

Бросается в глаза масса нашей артиллерии. Она стоит прямо в поле, под открытым небом. Авиации у немцев здесь нет. Стоят наготове и наши танки.

Пленные говорят, что против нас действуют две танковые дивизии (4-я и 12-я) и гренадерские части. Задание: восстановить положение, вернуть то, что они утратили после нашего наступления.

В Латвии на освобожденных местах быстро восстанавливается советская власть. Представители населения помогают официальным учреждениям. Организованы нечто вроде наших комитетов бедноты периода после гражданской войны. Вот представители из такого комитета и пришли описывать имущество наших хозяев.

В Доме началась беготня. Аида и Ливия разревелись. Хозяйка принялась накрывать стол с пышным угощением. А пока что бойкий старичок из «комитета бедноты» принял из рук ее компаньонки авансом стаканчик прозрачной жидкости. После этого он стал добродушно всех хлопать по плечу, а с нами лез целоваться. Тем временем можно было через окно увидеть, как суетившийся во дворе хозяин что-то тащит в мешках и прячет. Потом он погнал в лес двух коров.

Когда хозяин наконец присел к столу, старичок был уже «хорош». Он налил себе и хозяину по стакану, чокнулся и запел:

Я — дурак, ты — дурак,

Дураки мы оба.

Выпьем этак, выпьем так — Мы друзья до гроба!

В пиршество были втянуты и некоторые сотрудники газеты. «Львиную долю» в разговорах (по прекрасному выражению Жюля Ренара) взял себе Левитас—бурный, чувственный, со вздернутым носиком и сверкающими, как у сатира, глазками.

Я писал на подоконнике очерк для газеты. Старичок подошел ко мне и, безуспешно пытаясь меня обслюнявить, сказал:

— Капитан, вы нас обижаете, вы должны выпить со мной за советскую власть. Неужели вы против советской власти?! Ведь я же отложил опись имущества этого кулака (жест в сторону хозяина, который поспел наполнить для него стакан), почему же вы не можете отложить свою опись? — Протягивая мне стакан, он запел:

Я — дурак, ты — дурак, Дураки мы оба...

Левитас насилу оттащил его от меня.

От вчерашней, первой в Прибалтике метели остались только пухлые сугробы. Сегодня ослепительное солнце. «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась...»

Потянуло в лес по не примятой еще никем снежной целине. Почти у самой опушки увидел след дикой козы и шаг за шагом побрел по следу козы в лесную чащу, стараясь разгадать, зачем она сюда приходила. Вот здесь она перепрыгнула через межевую канаву, остановилась у поваленной березы и сощипывала с веток сухие листья. Пошла дальше. Прыжок. Опять пошла спокойно. Обошла стороной густую заросль лесных младенцев — шестилетних елочек, плотно заваленных снегом. За елочками открылась красивая просека, и я пошел, оставив в стороне козий след.

Вдруг прямо перед собой я увидел козочку — она совершенно спокойно переходила просеку. Меня не видит. Я пошел за ней следом. То затаиваясь за каким-нибудь стволом, то снова приближаясь к козочке, я следил за нею минут десять. Но вот она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Я замер, старался дышать незаметно, но все-таки что-то хрустнуло у меня под ногой. Коза сделала огромный прыжок и ускакала, показав мне «салфетку» — белое пятно под хвостом и на обеих ляжках.

Я хотел пройти дальше по ее следу, но вскоре наткнулся на свежий след человека, словно он прошел здесь несколько секунд назад. У незнакомца валенки почти в два раза больше, чем мои. В лесу сразу стало как-то неуютно. Кругом много заброшенных старых землянок. В них может отсиживаться и скрываться кто угодно. Я вынул пистолет из кобуры, сунул в карман шинели, но из руки не выпускал. Через несколько минут совсем недалеко раздался винтовочный выстрел. Я решил, что кто-то убил козу. Может быть, даже хозяин таких огромных валенок. В самом деле, вскоре я увидел, как на небольшой полянке кто-то в черном пальто возится над окровавленной козой. Больше всего меня удивило, что от козы шел такой сильный пар на морозе. Человек делал быстрые, резкие движения, он торопливо кромсал ножом что-то у козы. У него было очень бледное, с прозеленью лицо, как будто он несколько недель просидел в темном подвале.

Что это за человек, я так и не понял. Увидев в моей руке пистолет, он отпрянул от козы и опрометью бросился в лес, проламывая себе путь через кустарник. Однако заднюю ногу козы, которую он успел уже отрезать вместе с окороком, он не бросил, унес с собой.