Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов Страница 145

Всем известно имя Чичерина, но свидетельств о Чичерине-человеке сохранилось до обидного мало, настолько мало, что, разыскав, например, малоизвестные воспоминания немецкого дипломата Ф. Гельфериха, который был преемником Мирбаха на посту посла Германии в Москве в тревожное лето 1918 года, я был несказанно рад, когда обнаружил там такой пассаж о Чичерине:

«Первый визит я нанес народному комиссару по внешним делам Чичерину, помещавшемуся в гостинице «Метрополь» на Театральной площади. Следуя настоянию моих сотрудников, я отправился к нему без предупреждения и не в посольском автомобиле, а на извозчике. Через несколько минут лошадь расковалась. В сопровождении доктора Рицлера я прошел пешком неузнанным и незамеченным по опасному городу... Чичерин, на вид хмурый и встревоженный, ученый с умными и печальными глазами, тотчас заговорил о своих заботах, касающихся Баку...»

Как ни лаконичны эти воспоминания, характерным является вот это определение: «...ученый с умными и печальными глазами». По-моему, здесь уже есть нечто такое, что помогает если не воссоздать образ человека, то по крайней мере отвергнуть все, что этому образу чуждо.

Наверное, это удел всех, чьи герои все еще живут в памяти твоих современников. Едва книга вышла, начинают приходить письма воспоминания: «Быть может, вам интересно: я знал Чичерина...» И возникают новые подробности, нередко примечательные. Даже в письмах, содержание которых невелико, обязательно присутствуют детали ценные.

Не забыть письма, которое мне прислал Алексей Владимирович Чичерин. Была в этом письме свойственная автору точность видения. Помню, Алексей Владимирович подробно разобрал, как в «Дипломатах» описан дом Бориса Николаевича Чичерина в Карауле. Я в Карауле не был и писал дом, руководствуясь воспоминаниями Бориса Николаевича. Видно, в описании этого дома я очень понадеялся на свое восприятие чичеринской усадьбы, подсказанное книгой, и несколько сместил детали. Потом уже, повстречав Алексея Владимировича, я попросил его графически изобразить план дома и в соответствии с этим планом срочно осуществил реставрационные работы.

Вот мы часто говорим, читая произведение историческое: «Нет, это не его слова, он бы так не сказал». Однако, чтобы так утверждать, надо очень точно видеть героя, при этом видеть не того, кого ты создал воображением своим, а подлинного. Иначе говоря, нужен камертон, по которому ты настраиваешь свой более чем капризный инструмент, а это задача, наверно, трудная. Вот жил Чичерин. Кто помнит, как он здоровался с иностранными послами, как вступал с ними в спор, в какой мере темпераментен был в этом споре, каким образом говорил послу «нет». Время было жестокое, и, так мне кажется, «нет» произносилось чаще, чем в обычные времена... Наверное, даже те, кто знал Чичерина близко, может и не ответить на всю серию этих нелегких вопросов, но дать представление о том, что было атмосферой чичеринского быта, может.

Алексей Владимирович, например, воссоздал облик Чичерина, каким тот предстал перед ним где-то в начале двадцатых годов: кабинет Чичерина со своеобразным транспарантом, который этот кабинет украшал («Республика Советов заинтересована в мире» — гласил транспарант, которым был перепоясан кабинет), затрапезную московскую гостиницу, в которой жил Чичерин в ту пору... В описании чичеринской жизни, как ее видели современники наркома, подчас присутствовала «некая чудаченка». Мне кажется: черта эта будет выглядеть отнюдь не столь необычно, если взглянуть на нее из самой той поры. То, что кажется нам свойством характера, было подчас определено своеобразием быта революции. Что говорить, нужна немалая фантазия, чтобы представить себе, сколь аскетичен был образ жизни этих людей и в этом, наверно, не их вина — необычен был сам быт эпохи.

Из той подлинно легендарной поры в истории Наркоминдела, когда комиссариат со Спиридоновки переехал к китайгородской стене, разместившись в периферийных, примыкающих к Китай-городу подъездах «Метрополя», до нас дошли прелюбопытные воспоминания, но их обидно мало. Поэтому так ценно каждое новое свидетельство.

Я получил, как мне кажется, содержательное письмо от старого наркоминдельца Якова Марковича Дворкина, работавшего в отделе дипломатической связи комиссариата. Мне хотелось бы обратить внимание на те места письма, где речь идет о Чичерине.

«В дни отправки диппочты (а это происходило 3—4 раза в неделю), он спускался на первый этаж в помещение отдела дипкурьеров и очень вежливо, почти просительно, обращался ко мне или другим работникам отдела с просьбой показать ему написанные его рукой личные письма, вложенные в маленькие синие, из шершавой бумаги конверты, на которых фамилия адресата также была написана его рукой, а в левом нижнем углу конверта он обычно писал: Гео. Чич.

...Помню его коричневый из грубого твида, старенький, давно не утюженный костюм, бумажный, бежевого цвета, обмотанный вокруг шеи шарф, концы которого высовывались из-под пиджака. На его изнуренном, бледно-желтом, всегда озабоченном хмуром лице редко можно было заметить улыбку.

Георгия Васильевича мне случалось видеть во время ночного вызова, видеть его скромный кабинет, заваленный стопками иностранных газет и журналов, через которые ему приходилось буквально перешагивать.

Жил он в небольшой комнатушке, смежной с рабочей комнатой, которую кабинетом можно было назвать лишь условно. В течение ряда лет его обслуживала старенькая женщина, главная задача которой состояла в разогревании чая. От продуктовых посылочек, которые ему направляли некоторые руководители полпредств и торгпредств, он решительно отказывался в пользу своих секретарей или рабочих отдела дипкурьеров. В обращении к своим сотрудникам был неизменно вежлив, говорил обычно тихим, с некоторой хрипотцой голосом, а в редкие моменты раздражения его голос звучал фальцетом. Ходил он медленно, слегка сгорбившись, покачиваясь из стороны в сторону, походкой уставшего человека».

Не часто в письме, даже написанном по поводу прочитанной книги, говорится о том, как звучал действительно голос человека, образ которого ты пытался воссоздать — тем ценнее для тебя это письмо. А вообще, если даже письмо не содержит прямого спора, полезно сопоставить восприятие читателя с твоим восприятием и на какой-то вершок приблизиться к искомой сути.

Примечания

1

Из предисловия В. И. Ленина к американскому изданию книги Д. Рида «Десять дней, которые потрясли мир».

2

Письмо датировано ноябрем 1939 года.

3

Сестра Р. Робинса, жившая в ту пору в Чинсгат.

4

Речь идет о сыне А. М. Коллонтай.

5

Стихи Джона Рида даны в