Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков Страница 14

— Знаешь, Мэри, вот ведь странное чувство: твой папаша смотрел на меня, как смотрит и мой!

— Поясни?

— Да как на пустое место!

Запротестовала, понимая, что требуется сказать что-то веское — но как же трудно опровергнуть мнение сразу двух отцов. Иосиф наконец был прав — папа так на визитера и смотрел. Бормотала невнятное: родителям свойственно проявлять настороженность к личной жизни своих дочерей, «но это пройдет, вот увидишь»… Иосиф недоверчиво выслушал, кивнул и подытожил: «И знаешь, он точно не в восторге, что твой ухажер — еврей».

Все это время было желание куда-то уехать, бежать — на улицы ли города, за его ли пределы, — чтобы хоть ненадолго ослабить родственные узы, сдавливающие хрупкое горло их любви. Вспомнилось зимнее путешествие во Псков: они идут с Иосифом по льду через заснеженную реку, следом — один из его приятелей, напросившийся в поездку в последний момент. Один из немногих, с кем у Марины действительно наладился контакт. Но ведет он себя странно — то забегает вперед, то почти теряется в их снежных следах. Бродский громко ведет спич о поэзии: «Поздняя поэзия Древнего Рима, как ни странно, в чем-то созвучна нашей… Хотя бы тем, что это поэзия двух империй в период могущества — но могущества перед закатом». Произнося эти слова, он сложно кривит шею — обращаясь и к подружке, и к другу одновременно, оставшемуся за спиной; ведь должен быть услышан и в ближнем пространстве, и в дальнем… Она же рассеянно думает о своем, об этом чудном товарище — всю дорогу поглядывал на нее затаенно, уж не влюблен ли?

Приятель все-таки их нагнал, хмурит брови, прислушиваясь к монологу Оси, нарочито не глядя в ее сторону. Вдруг яростно вклинивается в речь: «Одинакова? Чушь собачья!» Молодой спор, впрочем, стихает также внезапно, как был начат. Вот уже, исполнившись друг к другу дружелюбия, они коротко и безжалостно перебрасываются словами: «Ну что, теперь к вдове?» — «К вдове!»

Помнит комнату какого-то рабочего общежития. Женщину, устало прилегшую при них на койке, похожую больше на беженку, чем на вдову Мандельштама. Она много курит — и это едчайший «Беломорканал». На вопросы отвечает сухо и односложно, и ждет, кажется, одного: когда визитеры уберутся. Спросили про рукописи, остались ли — лишь неприязненно пожала плечами. Внешне хозяйка выглядела совершено безучастной — к убожеству обстановки, к ним, молодым гостям, «студентам», невольно ставшими очевидцами ее бытового дна.

После — возвращение из Пскова, и вновь скандалы; но ведь так сложно не реагировать на змеиные, вкрадчивые реплики матери («Тебе не кажется, что у него совсем нет будущего?»), на солдатскую прямоту отца («Не пара он тебе! Не пара!»).

В какой-то мере это сделало неизбежным случившееся дальше — через несколько недель, на исходе городской осени. Они на прогулке: солнечный день, оба ярко одеты — Иосиф в элегантном пальто и мягкой шляпе, она — в бордовом с коричневым колонковым воротником, сидевшем на ней как влитое. Уже возвращались, подходили к ее дому, как Иосиф, вдруг что-то вспомнив, метнулся к телефонной будке. Набрал номер, заговорщицки поглядывая на Марину. Когда автомат проглотил монетку, Иосиф сказал в трубку всего два слова:

— Джейкоб, привет!

Сказал это, чуть рисуясь перед Мариной, будто играет сейчас роль в цветном заграничном фильме, где некто Джозеф в дорогом пальто звонит какому-то Джейкобу. Долго слушал невидимого собеседника, который, очевидно, докладывал важное. В конце разговора, нетерпеливо замахав рукой, жестами выпросил у Марины клочок бумаги. Чуть замявшись — калечить эскизник у художников считалось дурной приметой — все же вырвала из него листок. Иосиф, преувеличенно кивая в трубку, что-то быстро записал.

Закончив беседу, удовлетворенно взглянул на записку, быстро спрятал бумажку в карман. Взглянул на Марину загадочно, давая понять, что все это имеет прямое отношение к ней:

— Ну вот и все. Готово.

— Что именно? Кому ты звонил?

Но, лучась восторженной улыбкой обещания, Иосиф таинственно молчал.

И было ощущение чего-то переломного, какого-то счастья, что вот-вот нахлынет — но она все еще не понимала. Не понимала, когда привез ее на вокзал, и они отправились куда-то на электричке. Не понимала, когда шли по подмерзшему лесу, зябко подобравшему к небу ветви, и она посматривала на стоявшие меж стволов дома — а они были в Комарово, — такие старые, будто выросли здесь вместе с деревьями. Думалось, что он ведет ее в гости. К Ахматовой? Давно обещал познакомить — но, по большому счету, в тот момент было все равно. Шла за ним послушно, бездумно, просто наслаждаясь тем, что ее куда-то уверенно ведут.

Почти буднично прошли мимо забора, за которым угадывался дом с розовыми стенами, прошли как два самых обычных, озабоченных своей тропой пешехода. Прошли, как проходили до этого мимо сотен и тысяч других домов — в этом ли поселке, в других ли местах — но, рассмеявшись, он вдруг остановился. Взяв за плечи, развернул лицом к жилищу. Бросилось в глаза, как необычно, как радостно и нарядно оно выглядит. Просто и важно Иосиф сообщил:

— Знакомься, Мэри, наш первый дом. Здесь мы будем жить!

Смотрела на дачу недоверчиво — как все еще посторонний этому жилищу прохожий. Не верилось, что их скитания по закуткам привели сюда: просторное двухэтажное строение с застекленной верандой, огромный участок, на котором приветливо толпились молодые сосны. Отметила, как ладно звучал адрес — Комарово, улица Комарова («академика» можно опустить), дом один.

Дом будто врос в лес. И при этом — начатки цивилизации: калитка глядела на пыльную клумбу, в кольце асфальта; здесь хорошо смотрелся бы гипсовый пионер с горном. Отсюда в разные концы поселка разбегались пять дорог. Или же сбегались: задержавшись у калитки, Ося горделиво отметил:

— Удачное расположение, не находишь? Все дороги ведут к нам!

Дом оказался пуст, ключ таился в условленном месте, под коробкой, старинный, потертый, с латинскими буквами на кольце, будто жилищу было лет сто, не меньше. Огромная прихожая, слева две комнаты, справа гостиная с кухней, лестница, уводящая на второй этаж. Прямо из гостиной двустворчатые двери уютно открываются на холодную застекленную террасу.

Не раздеваясь, даже не разувшись — «в Америке так не делают, Мэри!» — Иосиф по-хозяйски выхаживал по помещениям. Сняв все же обувь, она пыталась пройти вслед, за шумом уверенных шагов, но сразу отстала, потерялась в комнатах дачи — множащихся будто на глазах. Впрочем, женское чутье быстро вывело в гостиную, соседствующую с кухней: просторное помещение с двумя диванами вдоль