Дальневосточный заговор - А. Светланин Страница 14

бюро обкома. Заведующая облздравом Врублевская принесла жалобу обкому на областную газету, напечатавшую про нее фельетон, в котором она была уподоблена ... Дездемоне. «А кто это такая Дездемона?» - спросил Иванов у редактора. «Да это была одна такая героиня ...» - начал было объяснение редактор. «Героиня? - переспросил секретарь обкома. - А я думал б... какая-нибудь. Чего же ты, Врублевская, обижаешься? Все-таки героиня!..»

Если принять во внимание, что Амур был представлен в заговорщицком Центре весьма внушительно партийным возглавителем - и двумя военными руководителями (Пашковский, Круглов) то нетрудно видеть, какое стратегическое значение придавалось этой территории в планах переворота. Амурская область - крайняя часть территории Дальневосточного края в сторону Москвы - должна была сыграть роль «отсекающего», должна была встать часовым на границе и обеспечить в крае «течение» переворота в судьбоносные первые дни или, быть может, только первые часы его...

ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОРОТА

Самый акт переворота, т.е. освобождения, выхода территории края из-под власти Кремля, не представлялся заговорщикам слишком головоломной задачей.

Необходимым и неизбежным условием переворота в центре является насильственное устранение властвующей верхушки. Но властвующая верхушка охраняет себя с исключительной бдительностью и по самой совершенной системе. Это - одна из больших трудностей переворота в центре.

Такой трудности, однако, не стояло перед дальневосточным подпольем, так как местную властвующую верхушку представляли собой сами же заговорщики. Здесь сама властвующая верхушка делала бы переворот. Физическое устранение главной правительственной администрации в крае, захват местных правительственных учреждений - такой задачи не стояло бы перед революционной организацией, сочетающей в лице своих членов и тайную революционную организацию и главную правительственную администрацию в крае. Местные правительственные учреждения, по крайней мере такие важные, как штаб армии и краевой исполком, в сущности, «уже» были захвачены заговорщиками еще до переворота. Правда, дальневосточному центру в момент переворота пришлось бы решать задачу овладения полицейской крепостью Сталина в крае, т.е. краевым управлением НКВД, две тысячи сотрудников которого, вполне «механичные» и послушные своему долгу, представляли бы камень преткновения для переворота. Но при наличии в руках заговорщиков ключевой позиции в армии и в особенности в «столичном» гарнизоне края (Сангурский, Калмыков), при наличии нескольких верных заговорщицкому центру людей в самом краевом управлении НКВД, при наличии плана Сангурского по блокированию двух главных зданий НКВД в Хабаровске (об этом плане см. дальше), - задача штурма энкаведистского гнезда могла быть решена успешно.

Оптимистически могли смотреть заговорщики и на проблему овладения положением в крае после торжественного обнародования мятежным Хабаровском Декларации о выходе края из-под власти советского правительства и о переходе всей полноты власти в крае в руки Дальневосточного Комитета Освобождения Родины[7].

Сначала несколько слов о постановке этой проблемы. Насколько стало впоследствии известно, в самом заговорщицком Центре были представлены два взгляда на этот вопрос. Член Центра Дзыза считал, что вообще этой проблемы, то есть, в конечном счете, проблемы превращения края в вооруженный оплот освободительной войны против Кремля, не существует. Он исповедывал теорию «разлившегося революционного моря». Надо, полагал он, пустить только «пал» - и пожар стихийно обнимет весь край, перекинется на соседние с краем территории с тем, чтобы стихийно распространятся дальше, с области на область... Но Дзыза «аполитичный» интендант, погруженный в свои ведомственные занятия и далекий от непосредственного наблюдения жизни, мыслящий «устарелыми категориями», остался со своим взглядом в одиночестве. В Центре возобладала точка зрения других, которые, считаясь с реальным действием автоматизированной государственной машины большевиков, с реальным фактом трагической разобщенности людей, подвластных Кремлю, не верили в теорию «разлившегося революционного моря» и считали опасным для судеб переворота возлагать на нее надежды. Они верили в освободительный вал, который, наростая, будет подвигаться на Запад, к Москве, но который может также, в зависимости от сложившихся условий, оставаться в неподвижности, как крепость, принимая на себя и отражая военные удары Кремля. При этом они не сомневались в том, что дальневосточный мятеж или всякий иной, вызовет во внутренних областях СССР процессы, которые повлекут, выражаясь языком летчиков, серьезное «барахление» государственного мотора сталинизма...

Но этот вал нужно было «поставить», для чего надо было утвердить революционную власть на всей территории края. Для этой же цели заговорщики считали необходимым очертить границы территории переворота и на некоторое время, по возможности, наглухо закрыться в этих границах, или, как тогда еще говорили, запереться в восставшем крае «изнутри на ключ».

Заговорщики придавали «очерченной границе территории переворота» совершенно исключительное значение в смысле психологического влияния на колеблющиеся и «нейтральные» элементы в самом крае. Заговорщики полагали, что достаточно людям прожить один день в сознании положенного рубежа «двух миров», в сознании, что живут они вне непосредственной досягаемости машины принуждения и имеют свободу выбирать, как они проснутся на следующее утро свободными от страха, с чувством своего причастия к делу переворота и с чувством ответственности за это дело. Если у них будет какой-нибудь страх, то только страх вновь оказаться под властью Кремля: никого в Советском Союзе не требуется убеждать в подозрительности, мстительности и кровавой неразборчивости большевистской власти. Но такой страх может только порождать отчаянную решимость и смелость в борьбе.

Наличие «положенного рубежа» должно было бы поставить в очень трудное положение сопротивляющиеся элементы, сильно влияло бы на их психику. Они уже не могли бы чувствовать себя законной властью в крае, подавляющей «противогосударственные элементы». Они почувствовали бы себя сами «элементами», незаконно и воровски действующими в тылу не своей территории.

Я не могу не уклониться здесь несколько в сторону и не отметить, что это предвидение заговорщиков позднее нашло себе подтверждение, правда, в другой обстановке. Речь идет о прошедшей войне. Я знал многих советских солдат и офицеров, политработников, которые из-за страха лишиться соприкосновения со своей свирепой властью рвались выйти из немецкого окружения, ища лазеек и подчас проявляя героические усилия. Но как только на какой-то, скорее психологической, черте, все-таки обусловленной чертой физической, это соприкосновение обрывалось и люди вдруг это сознавали, они умирали и тут же снова рождались, исполненные яростной - если не сказать беззаветной - решимости ... войти снова в соприкосновение с этим режимом, но уже на другой основе: на основе смертельной схватки с ним.

Я также наглядно видел в войну много раз, с волнением наблюдал, как вдруг останавливается в определенной обстановке и в определенный момент чудовищная машина большевистского властвования, становится недействительной и я очень ясно представляю себе, как это будет при перевороте, начавшемся в какой-нибудь части СССР...