История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 14

Зенон Китийский, основоположник стоицизма, напротив, считал, что разум скрывается не в мозге, а в трахее, так как оттуда исходит слово, несомненное доказательство здравого мышления. Безумие, таким образом, можно побороть, только пуская в ход голос. И хотя я сопротивляюсь, доктор Мунт полагает, что для меня это единственный путь. Поэтому, когда моих детей выписывают и мы всей семьей пускаемся в непростую дорогу домой, она перенаправляет меня в районную поликлинику, где я буду продолжать психотерапию – в дополнение к лечению препаратами.

На прощание доктор делает последние записи в истории родов: «Продолжаются и неоднократно выражаются навязчивые мысли о собственном здоровье и здоровье детей. Реальность осознает, но есть сомнения насчет сохранности критики. Открепляется от больницы и перенаправляется в центр психического здоровья при районной поликлинике». Однозначного оптимизма в записях не чувствуется, но слова свидетельствуют, что доктор на моей стороне: «Заглядывай как-нибудь с детьми. Мне будет приятно». Потому что я мать и дальше буду матерью. Нормальной матерью. А нормальные матери наносят визиты вежливости. Однажды я причешу детей, нанесу одеколон, красиво одену, натяну шапочки, чтобы уши не надуло, и мы отправимся навестить маминого доктора. Я сообщу доктору Мунт, что они прелесть, уже немножко ходят и даже кое-какие слова говорят. Мои солнышки, скажу я ей.

* * *

Когда мы привозим детей домой, я дико волнуюсь, как будто ко мне на прием должны явиться самые выдающиеся дипломаты и от меня зависит мир во всём мире. Я сделала генеральную уборку, ни одного угла не пропустила, нигде ни пылинки. Полила цветы на террасе, чтобы сияли свежей зеленью. Поправила ряд бокалов в буфете и натерла до блеска всё металлическое, что было в доме. Войдя в квартиру, Томас берет Сару на руки, а я вынимаю Давида из люльки и сажусь с ним на диван, обитый гранатового цвета бархатом. Я пристально смотрю на Давида, желая убедиться, что он существует, что из бесплодной пустыни моего живота появилось это создание, которое удивительным образом дышит, шевелится и фокусирует взгляд без всякой подсказки. Такая самостоятельность кажется мне чудом.

Мы с Томасом распаковываем чемодан, в котором полно домашних заданий. Мы должны записывать в табличку информацию о стуле детей и температуре, которую следует измерять во время кормления, каждые три часа. Весят близнецы очень мало, поэтому частота такая. Врачи будут приходить к нам и контролировать, чтобы всё было хорошо. Это похоже на своего рода домашний арест, но осознание, что кто-то следит за моим исполнением материнских обязанностей, даже успокаивает.

Сара заходится плачем. Ей не нравится дома. Я сую сосок ей в рот, но это ее не утешает. Гляжу вокруг и думаю, что зря я с таким тщанием выбирала голубые занавески, цвет какой-то неподходящий, что скрип паркета при каждом шаге, пока я хожу и качаю Сару, отвлекает ее, что свинцовые мешки под моими глазами ее пугают, что прикосновение моих рук слишком грубо для такой тонкой кожи, что во мне и в предметах, окружающих меня в жизни, нет ничего хорошего и что пол под нами сейчас провалится. Томас забирает Сару, и через некоторое время ему удается ее успокоить. Этот сценарий будет повторяться в следующие дни и превратит меня в далекую фигуру на горизонте, махонькую точку в галактике.

В первые дни я ставлю будильник на каждые три часа, чтобы давать детям грудь. Моего молока не хватает, и мы дополняем кормления смесью из бутылочки, которую дает Томас. Мы придумали стратегию, как обмануть Хроноса и обокрасть Морфея. Будем кормить по очереди и таким образом урвем больше часов сна. Но в свою смену я после кормления грудью и из бутылочки должна еще дождаться, когда молока снова поднаберется, чтобы сцедиться для следующего раза. Всё вместе занимает столько времени, что ничего урвать не получается. К тому же одиночество в такие минуты обостряет страхи, и простая смена подгузника превращается в подвиг, с которым я не справляюсь. Боги наказывают меня за дерзость, и при каждом кормлении я всё больше схожу с ума.

Мало-помалу дом обретает черты какого-то мрачного особняка. Во всех комнатах стоит дикий холод, и отопление почему-то не способно их согреть. Растения чахнут, терраса представляет собой царство запустения, где молодцом, несмотря на непогоду, держится только кустик красной китайской гвоздики. Писк комаров, которые неведомо откуда взялись посреди зимы, отдается у меня в ушах воем тысячи бесов. Ночью на стенах виднеются тени, похожие на ползущих к потолку насекомых. Если бы духам было позволено вернуться в мир живых, они, я уверена, выбрали бы мой дом для ночных посещений: нет места страшнее в те минуты, когда я берусь за поставленный градусник и готовлюсь узнать температуру.

Я не могу не думать о еще не случившихся несчастьях. Такое опережение времени – одна из основных особенностей тревожного расстройства. Страдающие этой хворью предвкушают не счастье, а его противоположность. По словам моего психиатра, это потому, что мы, тревожники, в такие моменты бессознательно пробуждаем отрицательный опыт прошлого, способный исказить реальность настоящего.

Но мои страхи родом не из прошлого. Страшная реальность состоит в том, что опасность существует и мне придется совершить невозможное, чтобы избежать ее. Каждая мать, в любом уголке мира, хоть раз да обмирала, вообразив, как под стеклом термометра ртуть рвется вверх. В Древнем Египте матери произносили заговоры, в том числе от лихорадки у детей:

Заговор для узелка,

для малыша, для птички.

Тебе горячо в гнезде?

Ты горишь на ветке?

Пусть мне принесут золотой шарик,

сорок бусин, сердоликовую печать

с крокодилом и с ладонью.

В них защита.

Чтобы укрепить эту оборонительную стену из слов, колыбель обвязывали лентами с изображениями фантастических зверей. Некоторые из них были вооружены ножами и могли убить любого, кто посягнул бы на жизнь ребенка. «Отруби голову врагу, который войдет в эту комнату», – писали на лентах.

Мне приходится быть тысячей ножей, и постоянная готовность к опасности не дает ни минуты покоя. Даже в те короткие часы, когда мне удается сомкнуть глаза, я не способна перестать следить за ритмом дыхания и сердцебиения моих детей. Когда утром пунктуально звонит или приходит моя мама, я только и могу, что слабо выдохнуть: «Я так устала».

* * *

Мало кто знает, что первой жертвой трансорбитальной лоботомии